Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«Мало говорили, больше чувствовали, дополняли молчание прикосновениями. Нет ничего красноречивее безмолвных прикосновений». © Эльчин Сафарли. «…Нет воспоминаний без тебя»

      Марк сосредоточенно разглядывал мгновенно посеревшее от туч небо, за которыми не было видно даже крошечного кусочка солнца. А он просто представлял яркий круг света за чернеющей массой. Сверху сорвалась первая огромная капля, словно пытаясь сказать парню, чтобы он скорее прятался под крышей. Но Марк продолжал стоять на набирающем скорость ветру, будто не замечая слов самой природы.       В такую погоду его всегда нагоняли приятные, но от этого не менее болезненные воспоминания. Маркус чувствовал, как дождевые капли холодят горячую кожу, от чего он невольно повёл плечами. Во время дождя мать всегда крепко обнимала его и читала его любимые сказки про храбрых часовщиков, совершавших множество подвигов, одним из которых маленький мальчик хотел стать. Она всегда смотрела на сына с доброй улыбкой и лаской, нежностью в серо-голубых глазах. Но она умерла, а значит — это всё просто прошлое. Марк ещё тогда, когда родители исчезли из его жизни, понял, что любовь и гроша ломаного не стоит, потому что не может быть вечной. Сейчас он наконец-то смог оценить, насколько был в тот момент прав.       Парень глядел на такое высокое от него небо и даже выставил язык, чтобы ловить срывающиеся дождевые капли. Марку почему-то не верилось, что он ещё когда-нибудь сможет увидеть радугу, яркую, вселяющую веру в счастливое будущее. Только спустя пару минут он зашёл в актовый зал с фортепиано.       Маркус провёл длинными тонкими пальцами по лакированному дереву инструмента, ощущая пыль каждой клеточкой своей кожи. Он словно касался лепестков нежных цветов вишни, что ласково дарили ему своё тепло, в котором он так отчаянно нуждался уже так давно. И Ляхтич едва не задыхался от мурашек, что мелкой дрожью электрического тока пробегали по всему телу.       Он сел на стул подле инструмента, обивка которого была немного колючей, и заиграл одну из тех мелодий, что парень, по милостивой просьбе госпожи Елены, разучивал вместе с учителем музыки. «Ты станешь великим часовщиком, Маркус, — любила говорить она. — Я в этом ни капли не сомневаюсь». А он лишь напряжённо улыбался, и улыбка эта была скорее похожа на оскал из-за волнующих мыслей о блистательном будущем. С того времени Марк научился не верить лести, потому что главное — это то, что он сам знает насколько талантлив, великолепен и безупречен.       А красивая музыка исходила от фортепиано, будто душистой волной парфюма разливалась и накрывала всех, кто её мог услышать. Дождь тихо барабанил в окно, как затерявшийся путник в домик лесничего. Изредка раздавались всплески воды — это были дети, весело перепрыгивавшие по лужам. Марк полностью погрузился, окунулся в ту мелодию, которую играл с мастерством, приобретённом за долгие годы тренировок, проведённых в желании достичь совершенства и стать наконец-таки идеальным, и казалось, сам стал её частью, тихим разговором нот между собой, их звучным шёпотом, который окутывал и заколдовывал всё вокруг.       Василиса всплыла слишком неожиданно. Она наэферила себе табуретку и села на неё слева от парня. Он внимательно изучал её часовую стрелу, тихо покоящуюся на тонком девичьем запястье Василисы. Волосы её были собраны в красивое хитросплетение кос, в которых он никогда ничего не смыслил. Марк даже не остановил свои пальцы, бегающие по белым и чёрным клавишам, разглядывая девушку, что в очередной раз доказывало, насколько он великолепен.       Он тихо хмыкнул, наблюдая за тем, как Василиса подыгрывает ему левой рукой, поэтому он опустил свою, продолжая наигрывать правой и позволяя ей попытаться посоревноваться с ним в мастерстве игры на фортепиано. Это походило на борьбу, соревнование, но не являлось ни тем, ни другим.       Маркус вдруг вспомнил, как называлась та мелодия, которую они играли. «Лунная соната», да, конечно, именно так! Он закрывал глаза и видел перед собой ночь, небо, сияющие белыми искрами звёзды. Ещё Ляхтич представлял себе озеро, большое такое и тёмное, как сама ночь, в котором во всей своей красе отражалась молчаливая красавица-луна и усмехалась так, будто знает тайну, неизвестную ни одному смертному. А вдоль берега росли деревья: яблони, вишни в весеннем цвету, что тонкими лепестками кружились, танцевали с прохладным ветерком и опадали на землю. Вся эта картина излучала лишь бесконечный покой и умиротворение, что так и застыли в воздухе, как невероятное творение искусства.       А Василиса была всё такой же. Рыжие волосы сияли и сверкали не хуже ночных далёких звёзд, хотя солнца или любого намёка на свет в комнате и не было. Её полуприкрытые глаза во мраке были особенно тёмными, как будто неизведанная глубина, самая мгла бушующего моря. Губы сияли улыбкой, которую Драгоций сравнил бы с самым дорогим бриллиантом на свете. Марк усмехнулся мысли о несносном мальчишке и его влюблённости к сидящей рядом с ним девушке. Раньше он бы засмеялся.       Марку почему-то казалось, что они с Василисой касаются друг друга, но, распахнув глаза, понимал, что ошибся, а нелепое ощущение всё не исчезало. Ему казалось, что он кончиками пальцев, самыми их подушечками проводит по нежной коже её рук, не спрятанной под рукавами шёлковой блузки, касается острых ключиц, которые открывает вырез, тыльной стороной ладони водит по щеке. Марк чётко ощущал, как задыхается от этих прикосновений, как аромат духов Василисы, сладких, фруктовых (ведь она сама сладкая девочка, не так ли?), которым пахнет её гладкая кожа, впитывается в него, просачивается прямо в вены, и не знал, что делать.       Ему чудилось, что Василиса касалась его плечей, живота, и от этого у Марка сводило мышцы, аккуратными, наманикюренными Маришкой ногтями пересчитывала его рёбра поверх белой, старательно выглаженной рубашки и тихо дышала ему на ухо и щеку. И тогда Ляхтич уже не слышал музыки: в тот момент он состоял лишь из этих прикосновений и покалываний по всему телу, будто внутри него были лишь нервы, старательно передающие мозгу сигналы. Он тяжело дышал, словно пробежал на одном дыхании марафон или ему выбили весь воздух из лёгких. Но они не касались друг друга, потому что между Марком и Василисой всё ещё оставалось тридцать сантиметров, что неприступной крепостью отделяли их друг от друга. Его сердце гулко стучало где-то в районе висков и отчаянно не желало работать как у всех нормальных людей. Марк вздрогнул от нахлынувших на него ощущений — и вдруг всё это безумство исчезло.       Он снова слышал их совершенную игру, что словно магией окутывала всю тёмную комнату. Василиса легко улыбалась и прикрывала от удовольствия глаза, будто не слышала ничего прекраснее. Её левая рука порхала по чёрно-белым клавишам музыкального инструмента, и казалось, что она потратила не одну бессонную ночь для такого изумительного исполнения. Если бы здесь оказался кто-то третий, ему бы почудилось, что Марк и Василиса соединены тоненькими, почти прозрачными, золотыми и серебряными ниточками, которые опутывали их словно невесомая кружевная паутинка, конечно же, после того, как понял бы, что он в этом помещении лишний.       Наконец мелодия плавно закончилась, оборвалась и позволила тишине вновь захватить комнату в своё извечное царство теней. Они так и сидели вдвоём, такие юные и для своего возраста необычайно молчаливые, словно течение Времени их ничуть не пугает и упускать им давным-давно уже нечего. Даже деревянные стулья под ними не скрипели и при желании можно было услышать шелест листьев на прохладном вечернем ветру за открытым настежь окном, где уже давно закончился дождь.       Василиса неожиданно подняла глаза на Марка, наклонив голову в сторону, и стала глядеть на него. Её взгляд быстро бегал по его чертам лица и телу, оставаясь таким же нечитаемым и мутным. Глаза Василисы ярко блестели в сумеречной полумгле, словно звёзды, раскинувшиеся на страшном тёмном небосводе. Она перебирала большими пальцами обеих рук, сцепленных вместе, расположившихся на коленях. Так они и смотрели друг на друга: она — в его космические пропасти-омуты-провалы, он — в её морскую синеву-мглу-глубину, пока не погас последний луч закатного красного солнечного яблока.