Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«А время — оно не лечит. Оно не заштопывает раны, оно просто закрывает их сверху марлевой повязкой новых впечатлений, новых ощущений, жизненного опыта. И иногда, зацепившись за что-то, эта повязка слетает, и свежий воздух попадает в рану, даря ей новую боль… и новую жизнь. Время — плохой доктор. Заставляет забыть о боли старых ран, нанося все новые и новые. Так и ползем по жизни, как ее израненные солдаты. И с каждым годом на душе все растет и растет количество плохо наложенных повязок». © Эрих Мария Ремарк

      Марк долго ворочался в кровати, пытаясь сосредоточиться на ровном дыхании Яриса. Он распахнул глаза и уставился в мерно вздымающееся тело Чаклоша, укрытого по уши в одеяло. За распахнутым настежь окном сияла ночь: пиликали на своих маленьких скрипках кузнечики и светлячки, шуршал листьями мягкий летний ветерок и горели далёкие звёзды. Марку показалось, что если бы лунный свет можно было услышать, он бы звучал именно так. Он вскочил с постели и переоделся в шорты по колено и белую футболку.       Парень тихо вышел из домика, ступая по свежей зелёной траве, что даже среди тьмы была неестественно яркой. Лишь красавица Луна освещала ему путь своим мягким сумрачным белым светом, который плавными волнами струился по земле. Марк мрачно выстукивал на бедре какой-то ему одному известный ритм. Он подошёл к домику Василисы и постучал в дверь.       Не услышав ни шороха, Ляхтич толкнул её — и дверь легко поддалась, даже не понадобилось часодейство. Он остановился у кровати и взглянул на Василису. Она сладко спала, рука её лежала на одеяле, слегка согнутая в локте. Марк слегка встряхнул её за плечо, но её ресницы даже не затрепетали. Он наклонился к уху Василисы, обдавая её лицо горячим пожаром своего дыхания, и сказал: «Пора вставать».       Девушка дёрнулась в постели и удивлённо взглянула на Марка. Она скинула с себя одеяло и уселась на кровати, не обрывая их зрительного контакта.       — Я обещал помочь сделать личный уголок.       Василиса молча кивнула и вызвала часолист. Марк лишь усмехнулся чему-то своему и продолжил:       — А теперь дважды коснитесь поверхности острием стрелы и проведите круг по линии обода циферблата… Так вы откроете самую тайную и сложную область своего часолиста.       Девушка мигом сделала всё, как он велел, и часолист раскрылся, но вместо страниц у него внутри клубился серый туман, отдалённо похожий на дымок, вылетающий из сельских домиков. Марк схватил Василису за руку и сильно потянул вперёд, навстречу неизвестности. Они совершили большой прыжок и оказались на берегу моря.       Их ступни увязали в желтоватом песке, что просачивался в обувь; вода ослепительно блестела сапфирами на солнце. А невесомый ветерок гонял одну за одной небольшие волны. Небо, казалось, было редкого чисто голубого цвета, что сливалось с морем и размывало тонкую полоску горизонта.       — Миледи, вы же помните, что нужно сделать? Просто представьте себе то место, где вам хорошо, спокойно и, наверное, уютно, — Марк скосил глаза на Василису.       — Да, конечно же, я всё помню.       Ветер молча развевал её волосы, которые она придерживала изящной рукой на затылке. Рыжие локоны спутывались между собой прямо на глазах и улетали куда-то в сторону, колтунами падая на лицо. Василиса долго смотрела на морскую гладь, потом прикрыла глаза и вздохнула себе под нос. Марк с молчаливой смиренностью и ожиданием изучал изгибы её рук и плечей, что своей плавностью напоминали крылья великолепного огнежара, тонкие черты её лица, которые надолго впечатались в его подсознание, и мягкие линии её тела, к которым он когда-то так отчаянно желал прикасаться.       Вдруг всё начало меняться: реальность вокруг таяла, ломались на осколки небесно-голубой свод, и морские волны, и песок, в котором увязала их обувь. Василиса пошатнулась и Марк успел придержать её за худые плечи, под пальцами своими чувствуя тепло её тела и кости, что он, казалось, мог разломать на кусочки, претворить в порошок. Окружающий мир вновь начал собираться по маленьким частичкам, словно хитромудрая мозаика, — небо окрасилось красным, жёлтым, оранжевым, синим, а под ногами захрустела листва. Когда картинка стала полноценной, Марк заметил рядом с собой огромное озеро с ярко-лазурной водой, за ним были видны высокие голубоватые горы, над которыми горело кровавое яблоко солнца, вокруг озера росли деревья с разноцветными листьями, небольшое количество которых валялось на траве.       Он понял, что Василиса тоже рассматривает новый внешний вид своего личного уголка, и отпустил её. Она подошла ближе к воде, отражающей прекрасное закатное небо, и провела по поверхности кончиками пальцев. Улыбнувшись, Василиса снова обернулась к нему, и в её глазах отразились бордовые и жёлтые листья на деревьях. Марк подумал, что её волосы хорошо вписываются в общую картину.       — Вода удивительно тёплая. Может быть, это потому, что я так захотела, — девушка вопросительно уставилась на него, на что Ляхтич с сомнением кивнул. — Пожалуй, намочу ноги.       Она сняла балетки и положила на берег у самого озера. Василиса ступила в воду: глубина оказалась ей до середины голени. Марк тоже скинул обувь и подошёл к ней. Так они и шли по озеру там, где ей было по колено.       — Чтобы эта заставка сохранилась, нужно закрепить её хорошим воспоминанием, так ведь? — она слегка наклонила голову.       — Всё верно. Воспоминание должно быть очень чётким и важным для того человека, кому принадлежит личный уголок, — он разглядывал горы вдалеке с отсутвующим выражением лица.       — То есть, оно может быть каким угодно, главное, чтобы оно было приятным и важным для человека? — ведя ладонью по озёрной глади.       — Да, именно так. Ничего сложного.       — Ну, это может быть и не так, смотря для кого. У всех же по-разному, — она взглянула на цветное небо и подняла руку, сквозь пальцы глядя на яркий свет солнца.       Василиса неожиданно оступилась — и Марк успел обхватить её одной ладонью за талию, а другой — за плечо, мгновенно развернув к себе. Она схватилась за его футболку, обплетая свободной рукой его шею и слегка прижимаясь ближе к парню. Марк слышал бешеный стук собственного сердца где-то в затылке и громкое дыхание Василисы, что заставляло её тело содрогаться с каждым вздохом. Она подняла свои безумно синие глаза на его и долго вглядывалась в них, всё ещё тяжело дыша. Девушка отпустила ткань его футболки и провела тыльной стороной ладони по его щеке — и по всему телу Ляхтича пробежали мурашки. Она слабо улыбнулась, мгновение — и Василиса прижалась своими губами к губам Марка.       Она целовала его как-то необычайно неуверенно, робко и даже неловко, словно чего-то жутко боялась. Их губы мягко и нежно соприкасались, как в самом первом для каждого вальсе. Василиса медленно касалась его плечей и овала лица, будто в замедленной прокрутке. Она истязала его губы в сладкой мучительной пытке, а Марк чувствовал лишь больбольболь.       Нет, больно было совсем не телу, а, кажется, душе, которая всё ещё была у него. Боль рождалась там, где его касались её губы и текла дальше по всему телу, острая, колющая, ножевая, разливалась вместе с кровью, добираясь даже до самых отдалённых уголков, пронизывая всё его существо, сознание, и пахла чем-то холодным, металлическим, как железо или кинжал, а на вкус напоминала кровь, от чего хотелось откашлять её, но — вот же чудесный парадокс — крови там не было ни капли. Боль была такой живой и эфемерной, что ключом билась где-то слева в груди, где иногда проскальзывала рука Василисы, а её язык касался его языка, дёсен и зубов, как будто танцевал что-то красивое вместе с безвольной марионеткой, от чего танец казался неживым и просто отвратительным. А Марк просто стоял, не меняя ни позы, ни положения рук, словно был ни живой, ни мёртвый с застекленевшими глазами, что блестели как-то чересчур неестественно, как кукольные. Боль всё не уходила, раз за разом пронзая его грудь, будто настоящим боевым клинком отнимающая у него волю над собственным телом от ужаса нахлынувших чувств и ощущений. Ему на мгновение показалось, что он весь забрызган кровью от ран, такой боль была сильной. Она ломала и прогибала Марка под себя, как очень слабого духом человека, который не смог её перетерпеть. Она была беспощадной тёмной леди, что руками, окутанными тьмой и заляпанными кровью, обплетала его шею и душила его, заставляя содрогаться в бесконечных конвульсиях, от чего казалось, что Марку остались только асфиксия и цветы, которые отнесут к нему на могилу без эпитафии «Помним, любим, скорбим», потому что при жизни он всё это презирал и искренне ненавидел.       Вдруг Василиса оторвалась от его губ и пытка закончилась. Они вновь оказались в её домике в «Вершине». Значит, она закрепила личный уголок именно этим самым воспоминанием. Огонёк боли вспыхнул и погас там, где — как неожиданно вспомнил Марк — у нормальных людей было сердце. А человек ли он вообще? Жаль, но да, потому что нелюдям не бывает больно, а ему бывает. Он поднял взгляд на Василису и осознал плохую новость: его сердце хотело разорваться от ужасной боли, беспросветного горя и печали, вечной недосягаемости и страшного неиспонимого желание, что ломало лёгкие.

Кто говорит, что время лечит, Должно быть, вовсе не болел, И не был жизнью покалечен, Как уголёк в костре не тлел. Не знал, наверно, адской боли И мук израненной души, Что рвётся из груди на волю, Сжимая сердце, как тиски. Когда бегут кипящей лавой Внутри багровые ручьи, А по щекам струятся слёзы, Как воск расплавленной свечи. Когда, пронзая диким стоном, Наружу рвётся волчий вой, Но застывает в горле комом, Терзая плоть своей тоской. Теченье времени не лечит, Оно даёт душе остыть. Мы, просто, привыкаем к боли, И продолжаем дальше жить… Елена Бычкова Бес