Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«...странно даже, как может болеть сердце из-за того, что кто-то на тебя не взглянул!»

© Шарлотта Бронте. Шерли       Все ключники уже несколько минут назад образовали Часовой Круг как в Лазоре, только цифры «5» и «6» занимают Рок и Захарра Драгоции. Марк мысленно усмехнулся: везде же они пролезают. Прямо как крысы. Проныры. Похоже, ненависть к Драгоциям заложена у парня в ДНК.       Он оглянулся на Василису и еле сдержался от того, чтобы рвано-рвано, будто канву его голоса исполосовало ножом, выдохнуть. Маркус Ляхтич, лучший ученик Темночаса, сейчас такой до одури жалкий, пронизанный до глубины души собственными чувствами, каждой клеточкой своего тела, почти инстинктивно, ощущал её дрожащее страхом и благоговением присутствие. И Василиса казалась ему намного важнее, чем отдающий Алому Цветку свою кровь Норт. Она вновь была такой по-адски красивой, словно призрачное видение в этом простом остальском сарафане и настолько ослепительной, что Марк мог смотреть на неё только сквозь заслон своих ресниц. Его собственное сердце грохотало как набат, от её бездонных кобальтовых глаз, утопало в крови, бедное, от осознания, что эта девушка никогда не будет принадлежать ему, зато какому-то Драгоцию точно будет. Марк с усилием стиснул зубы, отрывая свой туманный взгляд от восхитительной Василисы.       Он не любит её. Ведь он не способен любить и никогда никого не полюбит.       Он ничего к ней не чувствует. Ведь это просто невозможно — чувствовать что-то к жалкой девчонке.       Он к ней равнодушен. Ведь внутри него живёт только само равнодушие, пустота. Его сердце же перестало что-либо чувствовать.       Он попытался вычеркнуть её из своих мыслей так, как спустя какое-то время забывается сон, не пускать её в свою голову, битком набитую важными задачами. Марк старался думать о Василисе как о чём-то таком незначительном, что не задерживается надолго в сознании. Но он насквозь пронизан ею, её сиянием рыжих спутанных волос и её блеском незабываемых глаз. И Марк в сотый раз осознал, что подчиняется только взмаху тёмных густых ресниц Василисы.       Он наблюдает, как с пальца взволнованного бледного, шагающего по краю сознания и глубокого обморока, Норта сорвалась алая капля крови, такая неожиданно-яркая среди приглушённых красок вокруг, и легко пустилась в свой первый — довольно короткий — и последний необыкновенный полёт. В полном молчании, таящем всеобщее благоговение, она упала на девственно-белоснежный, словно первый снег, Алый Цветок и стала медленно расползаться по его смертельной белизне, что уже жадно впитывала и вторую каплю крови едва стоящего на ногах бедного мальчика. Норт судорожно спиной вперёд вернулся на своё место, не отрывая испуганного и заинтересованного взгляда от этого зрелища. Алый Цветок заалел, словно переродился восставшим из пепла фениксом, и зацвёл, предстал перед ключниками во всей своей кровожадной красоте.       Рок ленивым, будто происходящее не было великим событием, жестом подозвал Василису. Она еле слышно ступила, сминая босоножками зеленеющую траву под ногами. «Она идет во всей красе светла, как ночь ее страны», — вдруг вспомнил он и резко усмехнулся. Если бы кто-нибудь в этот момент спросил у Марка, какая походка, поступь у богини, он бы сразу ответил, что такая, как у неё, — нет, не по-показному соблазнительная и восхищающая, а какая-то лёгкая, словно Василиса ступает не по твёрдой земле, а по воздуху, по самим небесам, по-детски пахнущая наивностью и каким-то непостижимым образом уверенностью, решительностью. Для того, чтобы быть превосходной, ей не нужны по-кошачьи грациозные шаги миловидной хищницы, как у Маришки, которая то и дело покачивает бёдрами, или сокрушительно-женственного цокота каблуков Елены. Марк просто почувствовал опаляющее его тепло где-то в груди от одного осознания того, что может так отчаянно наслаждаться её походкой, задыхаться от неё и страшно желал записать её нотами на бумаге, ведь это почти что самая лучшая музыка на свете. Пусть он не может прикоснуться к ней, вдохнуть пьянящий до подгибающихся ног запах волос, ощутить кончиками пальцев мягкость её кожи и поцеловать каждый дюйм тела, чувствуя её вкус, оставляя на ней фиолетовые засосы, сама только возможность слышать и видеть Василису для него была словно райский плод.       Она подошла к Алому Цветку и крепче сжала зажатый в тонкой ладони сияющий часоводами Стальной Зубок. Марк и сам не заметил, как мир вокруг совсем замер: никто больше не двигался, никаких звуков не было слышно, казалось, даже небо застыло. Девушка повертела своей милой головушкой, но взгляд её был туманный, несосредоточенный, а левая рука с Чёрным ключом мелко дрожала. Она, улыбаясь, нежным движением погладила лепестки Алого Цветка и тяжело вздохнула.       — Давай же, милый цветочек, разреши мне умереть. Так ведь будет лучше для всех. Я всё всегда порчу и всем желаю больно. Так разреши мне умереть ради великой цели, — часовщика нашёптывала, присев на корточки. — Ох… Опять везде кровь. Разреши мне умереть ещё и для того, чтобы не стать сумасшедшей.       Марк на какую-то секунду оцепенел от ужаса, но тут же бросился к Василисе, поднимающей над Алым Цветком Стальной Зубок. Он просто чувствовал, что если у неё всё получится как надо, его сердце разобьется на мелкие осколочки, почти в крошку. И у Марка не было времени думать, почему бы так случилось, потому что он совершенно точно не любит эту глупую девчонку. Он толкнул её и выхватил из рук часовщицы Чёрный ключ, как какую-нибудь гадость, которую несмышленый ребёнок суёт в рот.       — Дура! Что ты творишь? — парень, похоже, был на шаткой грани нервного срыва и слепой ярости, потому что рявкнул так, что у самого в ушах зазвенело.       — М-марк? — голос Василисы откровенно дрожал под таким ужасающим взглядом.       — По-моему, я ещё не забыл своего имени, — он сказал это совершенно без сарказма, ехидности и колкости, но со злостью. — Или ты ожидала увидеть кого-то другого? Может быть, Фэша? Или своего принца? Хотя для тебя, по сути, это один и тот же человек.       Василиса казалась по-прежнему такой рассеянной, как дитя, у которого забрали игрушку, и оно не знает, повод ли это для радости или глубокой обиды, когда в то же время Марк вполне ясно осознавал настоящую ситуацию. Он посмотрел на неё, на ключ в своих руках, на Алый Цветок и словно бы принял какое-то вполне простое — впрочем, как и всё гениальное — решение, за которое, как он думал, ему, возможно, вскоре придётся щедро заплатить. Но в самом же деле, не оставлять же эту непутёвую и сумасшедшую — что даёт крайне взрывоопасную комбинацию — вот так вот? С неё станется начудить что-нибудь такое, что уже совершенно никакому возврату не подлежит, поэтому Марк лишь глубоко вздохнул, глядя на всё ещё сидящую и ничего не понимающую Василису.       Он попытался улыбнуться, что вышло, мягко говоря, чем-то то ли страшно-кислым, то ли до ужаса горьким, что кто угодно уполз бы куда подальше. Парень прикрыл глаза, подумав, что лучшего решения он всё равно найти не успеет, тут же распахнул их, поднял Стальной Зубок и перезал стебель Алого Цветка, который, казалось, полыхал самым жарким огнём. Марк пробормотал то, что должна была сказать Василиса: что-то про Время, Эфлару и сто часов.       А затем он повернулся к ней и рывком поднял несносную девчонку. Она выглядела очень расстроенной, что совсем не трогало Марка, так как знал, что сейчас прав именно он, а не Василиса. Нахмурив брови, она подняла свой взгляд на его лицо, словно пытаясь безуспешно что-то разглядеть.       — Зачем ты это сделал? — сквозь зубы процедила девушка. — Я же у всех только под ногами путаюсь.       — А ты вот о них подумала? — нашёлся он, лениво махнув на её друзей, на что та помотала головой. — Твой Драгоций без тебя бы с ума сошёл, а это, поверь мне на слово, никому не надо. Сумасшедший Драгоций будет похлеще любого стихийного бедствия, от которого избавиться крайне сложно. Сама посуди, Василиса, у Астрагора в какой-то момент с головой стало не всё в порядке, и от этого уж точно никому лучше или легче не стало. Так что съела, дура? — Марк так слащаво усмехнулся, что она скривилась от такой вопиющей неестественности.       — Ты снова зовёшь меня Василисой, — она сказала это удивлённо, но без вопроса, просто констатируя признанный факт.       — Да. Или так фривольно имеет право обращаться только Драгоций? — совсем не потерялся, словно насмехался, он, задав риторический вопрос.       Они замолчали, когда всё стало возвращаться в прежнее состояние. Ветерок стал играть с волосами Василисы, перебирая своими невидимыми пальцами её мягкие локоны, а ребята вновь начали шевелиться, настороженно озираясь вокруг. Всем казалось, что что-то неумолимо-важное произошло вот только что без их непосредственного участия, но никому не хватало смелости выразить всеобщее мнение.       — Василиса уже всё сделала, — Ляхтич посмотрел прямо в глаза Року.       Все недоумённо переглянулись, но после в ужасе уставились сначала на Марка, а потом и на Василису, всё ещё не слишком хорошо осознающие происходящее вокруг. Рок же хитро прищурился и стал о чём-то увлечённо раздумывать, поочерёдно поглядывая то на него, то на неё, будто не очень-то верил им обоим, но сделать всё равно ничегошеньки не мог, как и укорить за что-либо, ведь причины для этого всё никак не находилось. Ключники стали неуверенно переговариваться, пытаясь понять, какого чёрта тут всё же происходит, понимая, что им-то никто точно эту загадку не разжуёт. И они, вероятно, были недалеки от вопиющей истины.       — Скоро вас всех заберут на Эфлару, а пока возвращайтесь в лагерь, — Рок неуверенно махнул в сторону. — Там праздник в честь цветения Алого Цветка и Дня рождения Василисы.       Часовщики радостно улыбнулись, хоть узнать нужную информацию им не удалось, но они это ещё успеют, а пока можно веселиться на празднике. Маришка вслух размышляла о том, какое же платье ей надеть: голубое, золотое или персиковое. Захарра весело поглядывала на Фэша, который в свою очередь хмуро разглядывал Марка и Василису. Ник шептал что-то на ушко фее Диане, от чего она улыбалась. Норт и Ярис лениво переговаривались о чём-то. Маар стоял в стороне и улыбался всем подряд.       А после Марк уже полностью подпал под влияние Василисы. Парень вновь наслаждался трепетанием её ресниц, неуловимо похожих взмах крылышек живописной бабочки, вдыхал вблизи от неё тонкий аромат сладковатых цветочно-фруктовых духов, что его нос точно намерился крепко запомнить, и всё ещё не выпускал из крепкой хватки её дрожащую руку, наслаждаясь прикосновению к её коже. Она глядела на него, поражённая его наглым враньём, да так, что его собственное сердце каждый раз замирало, чувствуя волну тепла, когда он перехватывал её взгляд.       Марк неожиданно чувствовал, насколько всё вокруг становится совсем неважным, кроме Василисы и её нежной ладони в его сильной руке. Он сходил с ума от ощущения их невольной, но такой невероятно-приятной близости, что чуть не заставляла подгибаться его колени. По коже Марка быстрыми тонкорогами пробегали мурашки, и он испытывал неожиданный прилив нежности, лихорадочным блеском сияющей в его глазах. А внутри Марка разливалось приятное тепло, словно во время выброса эндорфинов. От мысли о том, что Василиса не вырывает свою изящную ручку, он едва не расплылся в дурацкой улыбке и почувствовал, что хотел бы простоять так всю жизнь — да что всю жизнь, вечность — ради призрачной надежды быть рядом и касаться её так, будто каждый новый раз — последний.       И сейчас Марк ясно осознавал одно: он бы спустился в сам ад, чтобы иметь возможность снова видеть её удивлённые и восторженные глаза с ноткой укоризны. Почему-то именно в этот момент ему как-то особенно неуловимо казалось, что он сделал что-то бесконечно правильное. Ведь так не смотрят на того, кто совершил ошибку, верно? Вот и Марк тоже отчего-то так подумал, без зазрения совести любуясь такими красивыми, полуприкрытыми, насыщенно-синими глазами Василисы, которые, казалось, страшно желали узнать суть чего-то очень далёкого, покрытого завесой тайны в его чёрных, почти звёздных, омутах.