Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«Она уходила, а ему хотелось, чтобы время остановилось. На этом пустынном тротуаре, сам не зная почему, он уже скучал по ней. Когда он окликнул ее, она успела сделать двенадцать шагов — и никогда не признается, что считала каждый шаг». © Марк Леви «Каждый хочет любить»

      Это был настоящий огромный и величественный праздник цветения Алого Цветка и Дня рождения Василисы. Столы Черновода, покрытые бежевыми с золотыми узорами кружевными скатертями, были забиты под завязку самыми изысканными блюдами, которые только можно было встретить на Эфларе. И без того большой главный зал увеличен почти в три раза, украшен множеством разнообразных зеркал: круглых, овальных, прямоугольных, квадратных, с громоздкими или изящными рамами. Дорогой паркет блестел на солнце и скользил под ногами, лучась первозданной чистотой.       Марк помнил, как мать любила громкие торжества со всем их изяществом и непомерной роскошью, струящейся в каждой детали, салфетке, столовом приборе, бокале. Ей так нравилась вся эта чепуха с планированием и подготовкой: что подать, как сервировать стол, какие скатерти положить, какие шторы повесить, какую музыку играть, во что одеть семью. Он и тогда помнил, как мать листала модные журналы или меню, вальяжно, но от того не менее красиво, расположившись на диване и сбросив на пол свои излюбленные туфли д’Орсе. Она любила звук цоканья от неожиданной встречи двух бокалов и шипения пузырьков шампанского, так запомнившийся Марку ещё с детства.       Он уже тогда был так похож на Микку и только характером напоминал отца. Она была женщиной несомненно красивой той необычной красотой, что с годами не исчезает, а лишь ещё более приумножается, приобретает свой некий шарм. У матери были те же пепельные волосы, кожа цвета слоновой кости и большие серо-голубые полупрозрачные глаза (лишь чернота очей досталась мальчику от Фалькора Ляхтича). Весь её прекрасный внешний облик был каким-то призрачным, хрупким, как паутинка, и почти что прозрачным и казалось, что она вот-вот растает, как сладостный сон или видение.       Микка пела Марку — тогда ещё совсем мальчишке — колыбельные, подоткнув лоскутное одеяло, гладила его мягкие светлые волосы, сжимала в своих ласковых объятиях, целовала его заплаканные и раскрасневшиеся щёки, и каждый взгляд её лучился безграничными любовью и нежностью, что отражались в каждом движении, каждой улыбке, каждом взмахе ресниц. Мать проводила с ним ночи, наполненные тьмой и ужасом кошмаров, дни, заключившие в себе свет, счастье, печаль и боль.       Её хрупенькие плечи, тоненькая талия, плавные изгибы и линии — вся она и её слабость безраздельно принадлежали отцу. Микка всегда любила его с присущими ей одной искренностью, преданностью, мягкостью и беспомощностью перед этим великим, взрывающим яркими красками мир чувством, а сердце его целиком и полностью, со всей своей тьмой и гнилью, до самого конца жизни было отдано Фариэлле Резниковой. Пьяный Фалькор Ляхтич часто бил жену, вспоминая о той, которой посвятил всего себя с потрохами, а та выбрала другого. Микка и тогда не злилась, зная, что происходит на самом деле, лишь молча плакала и смотрела на него с необъяснимой печалью и огромной, незаживающей с годами болью. И Марк не понимал и вряд ли сможет понять, почему она всё равно оставалась с Фалькором Ляхтичем, понимая, что он никогда не полюбит её, даже хоть как-либо, хоть ущербно и неумело, зная, что он не полюбит никак, потому что весь отдан другой женщине, которая выбрала намного более богатого. Марку было больно за неё, словно это он чувствовал, каково это — быть просто красивым украшением для того, кого любишь по-настоящему, всем сердцем, отдавая человеку, которому это нужно, как прошлогодний снег, всего себя.       Мать умерла очень рано: ей было едва больше тридцати лет, а ему самому — девять. Она не только внешне была хрупкой, её здоровье тоже было слабым. Вспоминая, Марк неоднократно проклинал себя за то, что не смог её спасти, ведь он так её любил. Он никогда себе в этом не признается, но мать до сих пор ему нужна, словно он так и остался маленьким мальчиком, до сих пор даже в его тёмном сердце она занимает важное место. Невыносимая боль всегда рекой разливалась во всём существе Марка, когда он думал о Микке, единственном человеке, который его когда-либо любил, при чём взаимно.       Часовщик стянул с подноса официанта бокал с шампанским и глотнул, ощущая покалывание весёлых пузырьков во рту. Он осмотрел зал, думая о пронизывающей душу улыбке матери, которую он так отчаянно желал увидеть ещё хоть раз. А ведь и Василиса тоже слабая, хрупкая, как нежный и прекрасный весенний цветок, нарисованный полупрозрачной акварелью, хоть и старается такой не казаться. И этот её томный и глубокий взгляд сапфировых глаз из-под пушистых тёмных глаз, лёгкий цветочный и фруктовый, чуть сладковатый аромат, тянущийся от неё тонким шлейфом.       Марк судорожно вздохнул и вернулся к шампанскому. На Маришке сегодня шифоновое бирюзовое платье, расшитое по лифу и подолу розовыми и сиреневыми цветами. Он впервые смотрел на подругу как на дочь той, кто своим существованием отравляла небезоблачную жизнь его чудесной, нежной, мягкой и беззащитной матери. Марк смотрел и ясно видел, что все её черты были от Фариэллы и лишь волосы не были прямыми, а плавными волнами ниспадали до середины спины, сейчас собранные в высокую причёску с парой свободно струящихся кокетливых локонов. И он отчётливо чувствовал, как больно было его матери, когда она глядела на горделивую и уверенную в себе красавицу с яркой и кричащей о превосходстве внешности, когда как красота самой Микки была воздушной и лёгкой, как трепетание крылышек бабочки, призрачной и спокойной, будто расплывающиеся по озеру круги на воде, мягкой и какой-то неуловимо печальной, словно пение соловья.       И вдруг откуда-то выплыла, словно на неё не действовали законы гравитации, Василиса. Она была в кроваво-алом атласном летящем платье, расшитом рубиновыми цветами. Изредка чуть показывались из-под подола красные туфли-лодочки, и все бинты и пластыри были сняты.       А Василиса всегда была какой-то другой, неуловимо похожей на Резниковых и Микку, но в то же время иной. Её красота казалась буйством красок, насыщенным контрастом между тёмно-рыжими, отдающими бордовым цветом вина, белоснежной, как лепестки пиона, кожей и лазуритовыми сияющими звёздным блеском глазами. Она была какой-то по-детски наивной, как маленький беззащитный ангелочек, непокорной, хрупкой, яркой и неземной. Если Фариэлла и Маришка похожи на павлинов, Микка — на лебедя, то Василиса напоминала апельсинку или колибри. Резниковым всегда шли топаз и аметист, матери — бриллианты, жемчуг и горный хрусталь, а ей — сапфир и рубин.       О, Великое Время, как невероятно ей шло это платье! Марк за раз допил всё шампанское из бурлящего бокала. Василиса пальцем поманила его наверх, в его комнату, и он повиновался её лёгкому движению руки, следя за сиянием синевы её глаз. Ему впервые вновь хотелось защитить кого-то, оберегать её слабость, хрупкость, мягкость, непокорность и наивность. Василиса казалась Марку единственным глотком чистого, неразбавленного кислорода в этом прогнившем и взорванном напополам мире. Она дарила ему целую палитру разноцветных чувств и эмоций, яркими красками раскрасивших всё вокруг от чего-то такого, названия чего он не знал.       Рубиновые украшения на ней мягко и как-то особенно печально звенели от каждого её неловкого движения. Они вошли в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Василиса встала у окна, нервно расправляя несуществующие складки на своём платье, как нельзя лучше подходящем Кровавой Мэри для вендетты. Марк расположился рядом с ней, с лениво-приторной кошачьей грацией хищника облокотившись на подоконник и блеснув своей полуулыбкой.       — Я ухожу, — она взглянула на него из-под опущенных ресниц и обратила васильковый взгляд вниз.       — Куда? — Марк вмиг растерялся, избавившись от усмешки на лице и глядя на Василису.       — К Астрагору. Ты не знал, но Фэш пообещал вернуться к нему в обмен на записку, на которой написано, как мне выжить после цветения Алого Цветка, — часовщица закусила губу, неуверенно подняв глаза. — Я должна помочь ему уйти от Астрагора.       Марк как-то растерянно — что крайне необычно для него — открыл рот и тут же, словно опомнясь, захлопнул его. А Василиса лишь виновато посмотрела на него, отряхивая юбку платья, и в тот момент, казалось, всё, что связывало их, разбилось подобно хрустальной вазе. Ему так хотелось обречённо выдохнуть ей прямо в лицо: «Не уходи!», будто его сердце вот-вот разорвётся на куски, поростёт шиповником и уже не сможет правильно сростись, как поломанная-искривлённая-изуродованная кость.       Марк не знал, почему ему отчаянно не хотелось отпускать Василису, особенно к Драгоцию. Он желал удержать её за хрупкие плечи, не думая о матери, запустить пальцы в её рыжие волосы с отблеском багрового, чтобы никогда и никуда не отпускать, чтобы она всегда была с ним. Но часовщик ничего не сделал, глядя на девушку и запоминая все её нежные черты, заставляющие его сердце каждый раз учащённо биться, словно от нехватки кислорода.       И они всё так же молчали, будто в этом мире больше не осталось звуков или они стали настолько неважны, что их не было даже слышно. Тишина между Марком и Василисой казалась такой тяжёлой, словно в пустом пространстве выросла стеклянная нерушимая стена, которую никто из них всё никак не мог решиться разбить. Он с тоской и упоением вдыхал сладкий аромат её духов, напоминающий ваниль, розу и пион и дарящий необычайное ощущение лёгкости и обаяния. Девушка подняла было тонкую руку, но тут опустила её, будто натолкнулась на невидимую обычному глазу преграду из собственных принципов, убеждений и правил.       — Что ж, пожалуй я пойду, — Василиса распахнула окно, звеня рубинами на шее, руке и в ушах, и робко улыбнулась Марку. — Надеюсь, что мы ещё встретимся.       — Ты любишь его, — девушка резко вскинула голово, словно её в чём-то уличили.       — Вполне возможно, — Василиса закусила губу, глядя будто сквозь все стены, — но разве это важно? — в комнату вдруг прокралась тишина.       — Прощай, Василиса, — его голос вздрогнул, и она вздрогнула, когда услышала своё имя.       Марк очень хотел её остановить, но не мог ничего ни сказать, ни сделать, словно в оцепенении, а Василиса замерла у распахнутого окна и мелко, едва заметно задрожала, пряча от него глаза. Она тяжело вздохнула, распластав ладонь с изящными пальцами по холодному стеклу, будто прощаясь с чем-то близким и родным, что смогло найти себе место в её сердце.       — Я… А, в общем, неважно, — часовщица тряхнула головой, рассыпая волосы по плечам, словно боролась с какой-то навязчивой идеей. — Прощай, Марк.       В тот момент, когда Василиса выпорхнула из окна, всего на миг обернувшись на него, Марк вспомнил их знакомство, вспомнил, как она собирала клубнику, как кричала и просыпалась по ночам от жутких кошмаров, как падала, как бредила наяву, как улыбалась и весело щебетала со всеми, как птичка. Он хотел поднять руку, удержать её здесь, рядом с ним, но не мог. Он смотрел, как она улетает далеко-далеко от него и, быть может, уже никогда не вернётся, но на лице его не отражалось ни одно чувство, хотя внутри Марка алой розой расцвела боль, раня своими острыми, как нож, шипами, жалящими саму его душу. И он не понимал, почему ощущал это каждой своей внутренностью, но уже едва мог дышать.       Марк вновь хотел увидеть мать, её нежное лицо и хрупкую фигуру, услышать её звонкий голосок сопрано и почувствовать на всех её платьях стойкий аромат лаванды, засевший в голове со дня её смерти. Желание обнять мать, почувствовать её ласковое тепло было почти что болезненным, будто он кашлял кровью. Марк не понимал, не мог понять, как она, такая бесподобная, до последнего вздоха любила Фалькора Ляхтича, жестокого, властного, любящего в этой жизни лишь Фариэллу Резникову. Возможно, он просто не знал, что любовь женщины добра и сострадательна, терпелива и заботлива, щедра, сладка, как чаролад, и абсолютно безоговорочна.       После смерти матери в сердце Марка что-то едва заметное, кажущееся на первый взгляд таким не важным, надорвалось, как откалывается от чашки кусочек фарфора, после ухода отца оно пошло трещинами, а теперь, когда его бросила Василиса, окончательно сломалось, разбилось подобно стеклу. Он был не из тех людей, которые довольствовались вновь собранным по кусочкам, с паутиной трещин, и вспоминали о прекрасных днях, когда сломанное было целым, но в этот момент Марку отчаянно захотелось вновь склеить всё разбитое внутри себя.