Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«Когда пятилетнему ребенку больно, он поднимает шум на весь свет. В десять лет он тихо всхлипывает. А когда вам исполняется лет пятнадцать, вы привыкаете зажимать себе рот руками, чтобы никто не слышал ни звука, и кричите безмолвно. Вы истекаете кровью, но этого никто не видит. Вы привыкаете к отравленным плодам, растущим на дереве вашей боли». © Стивен Кинг «Ярость»

      Сначала Василиса пыталась нарисовать портрет или хотя бы глаза, но, как оказалось, она не художник. Для конспирации она попросила Захарру нарисовать нескольких людей, но сама каждый день доставала лишь один рисунок и кружила с ним вальс, тихо напевая мелодию. Она отчаянно не желала признаваться даже себе в том, что скучает по Марку, его ухмылке и чёрным обсидиановым глазам. Её воображение сотни раз в день рисовало его образ в неизменно щеголеватой одежде.       Василиса и сама полюбила изящную и красивую одежду, настолько, что она кривилась от одной только мысли, а не одеть ли ей джинсы. Да и выбросила она их, незачем им в шкафу валяться. Часовщица надела, перед этим любовно погладив ткань, воздушное платье цвета капучино с выраженной талией и сетчатыми плиссированными вставками по подолу, и стала привычно тренироваться с тиккером.       Она улыбалась, но глубоко внутри её сердце разрывалось от шумящей морем тоски и желания увидеть того, от кого убежала. Дыхание Василисы сбивалось рядом с Марком и в такие моменты она была готова сделать ради него всё, что только угодно. Ей оставалось только цепляться сбитыми в кровь пальцами за остатки рассудка и реальности, чтобы окончательно не терять от него голову и здравый смысл. Видения и галлюцинации, о которых Василиса больше никому не рассказывала, не исчезли, но на Остале появлялись реже.       Она ни с кем об этом не говорила, но данный факт не отменяет очевидного: она медленно сходит с ума. Василисе всюду чудился мягкий и в то же время резковатый голос Марка, его приятный смех или силуэт в ночном полумраке. Он снился ей умирающем, корчащемся от неведомой часовщице боли в своей кровати в Черноводе. От этих кошмаров она всегда просыпалась взмокшей от бисеринок пота, бегущих по разгорячённой коже, не картинно растрёпанной и с покрасневшими от слёз глазами.       Слезинки Василисы крошечными бриллиантами стекали вечерами по щекам, и она боялась превратиться в блестящую лужу из них же. А они всё капали на её кожу, шелковистую ткань подушки и впитывались в мягкую поверхность губ. Ей до адского хруста костей хотелось коснуться его тяжёлой руки, пальцами обвести контуры красивого лица, изящные линии его сухих губ, и — о, как же она была уверенна в этом! — сердце Василисы захлебнулось бы тогда от благоговейного счастья. Она хотела бы говорить, говорить, говорить с Марком до тех пор, пока не останется слов или же пока они, подобно всему былому, не потеряют свою когда-то безоговорочную значимость.       И Василиса всегда с молчаливым и по-своему безумным восхищением внимала каждому его, порой совершенно не важному, слову, прорезающему пространство подобно прекрасной, парящей над всем миром птице. Пусть Марк и не был идеален, — о Время, право же, как смешна сама только мысль об обратном! — он топтал её, словно нерадивые, нежеланные цветы, убивал своей жестокостью и властностью, выпивал из неё по глотку жизнь, как Алый Цветок забирал у срезавшего его часовщика жизнь по капле, но вместе с тем он как-то неуловимо стал для Василисы столь важным и необходимым, что существование в этом мире без него казалось таким бессмысленным и глупым, будто зонт в солнечную погоду, быть может, он подарил ей надежду и вместе с тем смысл жить дальше, веря в неминуемость белой полосы в будущем.       Она так привязалась к нему, что когда Марк перестал что-либо чувствовать, настолько обвинила в этом себя, что захотела умереть от горя пустоты того, кто одним своим присутствием в мире наполнял всё её существо каким-то неведомым смыслом и, думается, вдохновением для того, чтобы жить и не претить самой этой идеей. Мечты Василисы были преисполнены им, неизменным желанием просыпаться каждый день лишь ради того, чтобы видеть его вселяющее в неё жизнь лицо, пусть и излучавшее насмешку. И от того она так отчаянно цеплялась за него раньше и сбежала от него теперь.       Чем жила Василиса до роковой встречи с Марком, решившей всю её судьбу, распилившей её шестнадцать лет на до и после? В ней жила и цвела, завоевав всё тело, уродливой астрой искрящая лезвием боль. Она царапала её сердце, жалила своим смертельным ядом её душу, которая внутри была полностью испещрена корявыми некрасивыми буквами, скрипящего на зубах слова «боль».       Василису никто и никогда не любил: почти всю жизнь её воспитывала совсем чужая женщина, обожавшая лишь своих кошек, отец всегда был холоден и жесток с ней, мать она видела всего несколько раз, а Норт и Дейла невзлюбили её с самой первой встречи. Возможно, потому она всю жизнь грезила о том, как её в свою сказочную страну заберёт прекрасный принц на белом коне, который будет искренне, до безумия любить её, как принято в лучших традициях книг о любви. Она старалась верить в эту навязчивую идею о том, что любовь спасёт её от ужасов и жестокости реальности, пытаясь хоть в ней найти силы жить. Василиса целиком открылась своей боли, приняв её как и любое другое чувство, и наполнилась ею, как чашка наполняется горячим чаем, отдавшись ожиданию любви, что придало её образу некой наивности и излишнего стремления к идеализму, по-девичьи особый максимализм.       С тех пор сердце её трепетало лишь от страха полюбить того, кто недостоин её любви. И Василиса искренне считала, что Фэш достоин этого, так как, по сути, глубоко внутри был ожесточённым от горя ребёнком, запутавшимся в неисповедимых лабиринтах своей жизни и судьбы. И она любила его, правда, но совсем не так, как того отчаянно желал он сам. Чувство к Фэшу Василиса скорее сравнила бы с той нежностью и заботой, которое сестра испытывала брату, нуждающемуся в ней и её поддержке. Она — право слово — пыталась полюбить его по-другому, оглушающе, щедро, ласково, безоговорочно и как-то по-особенному бездумно, но на собственном сердце убедилась, что ему не прикажешь. А может, и от того не смогла, что легко разгадала душу Фэша подобно своим излюбленным кроссвордам из газетёнок Марты Михайловны.       Василиса вздрогнула и уронила тиккер, вновь вернув себе всю силу часового флёра, которая медленно распространилась по всему её телу, когда услышала в комнате внезапный шорох. Она подняла голову и резко оглянулась, заприметив Захарру с её вечно весёлыми хвостиками, мотыляющимися из стороны в сторону при каждом движении. Только тогда часовщица облегчённо вздохнула, поднимаясь с кровати и обнимая подругу.       — Привет, ты сегодня рано. Что-то случилось? — Василиса улыбнулась ей.       — Привет, Василиса, тебе пришло письмо, — Захарра протянула ей конверт. — От госпожи «кошмар-р», — она скривилась, и Огнева посмотрела на девушку с укором.       — А почему его прислали так, по обычной почте, а не через часолист? — Василиса аккуратно, будто боясь пораниться, взяла в руки письмо, любовно погладив его пальцами.       — Не знаю, но из-за этого письмо опоздало на полтора месяца, — она задумчиво подёргала свои куцые хвостики. — Ещё его просили передать лично тебе в руки, чтобы оно не прошло через Астрогора.       Василиса довольно быстро вскрыла конверт, с счастливой улыбкой развернула исписанную элегантным и мелким девичьим почерком с множеством вензелей бумажку и принялась внимательно читать. По мере прочтения послания лицо её становилось всё более мрачным, а пробежав взглядом по последней строчке, она и вовсе, казалось, вдавилась-провалилась-упала на свою кровать и выронила письмо, которое тут же пустилось в свободный и окрылённый потоком воздуха полёт. Брови Захарры недоумённо взлетели ввысь, выражая крайнее удивление хозяйки от созерцания столь печальной картины. Она выхватила писанину из своего первого воздухоплавания и стала читать:       «Дорогая Василиса, я бы и вовсе не стала отвлекать тебя от обучения, но то, что я намерена тебе сообщить, дело очень важное и не терпит отлагательств. Искренне надеюсь, что у тебя всё хорошо и Фэш не страдает от издевательств своего дяди, но поговорить я хочу совсем не об этом.       Если говорить кратко, то суть в том, что спустя две недели после цветения Алого Цветка и, соответственно, твоего ухода из Черновода, Марк внезапно слёг с простудой. И ладно бы это была совершенно обычная, привычная всем во второй половине июля простуда, но у него оказалась лихорадка, которая не проходит и до сих пор.       Врачи вполне лаконично, все как один, сказали, что из него медленно, но уверенно, — т.е. со скоростью умирающей в адских муках улитки — вытекает, как из дуршлага, Время. Они же ещё говорят, что оно уходит не просто так, а по какой-то причине или из-за какого-то события, и пока не узнают первоисточник случившегося, не смогут вылечить Марка. Он же ни в какую не хочет дать этим докторишкам того, что они хотят, а именно — информацию о причине утечки из него Времени.       Именно поэтому я сейчас и пишу тебе, Василиса, это письмо. Будь у нас другой вариант, я бы не стала тебя тревожить. Надеюсь, ты это понимаешь. Я хочу всего лишь попросить тебя приехать и попробовать — хотя бы просто попробовать! — разговорить на этот счёт Марка, так как с тобой он делился ценными сведениями охотнее, чем с другими, может быть потому, что ты стала его протеже, или по какой-либо другой причине, но самое важное состоит в том, что если не узнать указанное мною выше, Марк почти точно умрёт.       Я от всего сердца надеюсь, что ты согласишься приехать и помочь спасти его от верной смерти, ведь это он обучил тебя многим часодейным премудростям и, возможно, даже смог стать кем-то на подобии наставника или учителя.

С наилучшими пожеланиями, Искренне твоя не теряющая надежду Маришка»

      Захарра, прочитав письмо, всё открывала и закрывала рот, не решаясь ничего сказать и глядя на тихо плачущую и смотрящую прямо перед собой пустым взглядом Василису. Сердце Василисы упало, дрогнуло, остановилось, а потом и вовсе перестало биться, словно стало вдруг мёртвым, а в прекрасной её головушке летала и кружилась лишь одна мысль: он умирает. Он умирает и даже не потрудился черкнуть ей хотя бы одну строчку, справиться о её делах или попросить приехать. Он умирает, а Василиса всё это время ни о чём и не подозревала, не хотела принять свои видения за чистую монету. И всё это её страшно огорчало и в то же время злило.       Она хотела дать ему пощёчину, но для начала убедиться, что Марк всё ещё жив, дышит, видит, слышит её. Василиса желала, чтобы она одна ставила ему градусник и компрессы, давала воды, кормила и спала в ногах его кровати, держа Марка за руку. И ей сильно хотелось — о, Великое Время! — поцеловать его горячие от жара и наверняка потрескавшиеся губы, как же ей этого хотелось!       А она была согласна вырвать сердце у себя из груди и навечно подарить ему, если бы он в таком случае выжил. И тогда Василиса поняла, что секреты бывают разные — те, которые ты хранишь в себе, те, которые разделяешь с другими, и те, которые так и живут внутри тебя втайне, не узнанные даже тобой самим. Долгое время у неё был один из последних, и она жила, не зная о себе чего-то столь важного, да не случись чего-то подобного, Василиса и не узнала бы этого.       Казалось, что все её внутренности одним коротким выдохом выплюнуло наружу, а теперь поди-ка попробуй, собери как было. Она вся затрепетала от боли, выкалывающей глаза, вырывающей и терзающей душу, забивающей лёгкие водой, заглушающей слух, сдирающей кожу. В этот миг вся её вера, весь её мир пошатнулся, словно был хрупким карточным домиком, что вот-вот сломается от малейшего ветерка. Раньше Василисе казалось, что она верила в Бога, но в этот миг она впервые поняла, что — если Он конечно же есть — Господь не для часовщиков, Он не слышит их, у часовщиков есть Время, но это не религия, потому что оно не подвергается сомнению. Бога больше для неё нет, есть только всемогущее Время.       Ей вдруг всё вокруг показалось таким некрасивым, таким гадким, таким гнилым, без единого проблеска света среди ужасающей чёрным цветом ночной тьмы. И солнце перестало быть таким ярким, и небо не такое уж и голубое, и платье не такое красивое, каким было всего пять минут назад. Весь мир стал настолько неважным, что аж тошно было от того, что её в нём что-то могло волновать.       Василиса мгновенно вскочила с кровати, положила сумку-таймер на неё и стала забрасывать в неё все свои вещи, в истерике метаясь по комнате. Захарра молча наблюдала за своей подругой, понимая, что слушать никого она в любом случае не станет. Собралась часовщица довольно быстро: не впервой ей всё-таки незаметно от всех сбегать, поэтому уже успела научиться. Василиса вышла из комнаты, оставив подругу одну, и исчезла из замка вместе с прохладным ветерком осеннего утра.