Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«Никого, кроме нас нет, кого ты там себе придумал, какую другую любовь, если я уже вся в тебе, в твоих костях, в твоей плоти, и если я сейчас порежу руку, из меня потечёт твоя кровь, остальное тебе показалось, душа моя, моя любовь…» © Марта Кетро «Три аспекта женской истерики»

      Василиса решительно ворвалась в Черновод с сумкой-таймером в обеих руках, бросив её на входе, и быстро побежала наверх. Она отослала из комнаты Марка служанок и сиделку и упала на удобное бордовое кресло возле его кровати. Он лежал с закрытыми глазами и каплями пота, всё ещё пребывая в сладких объятиях сна.       Василиса бесшумно подоткнула одеяло, с нечитаемым выражениям глядя на Марка. Его ресницы даже не затрепетали, но она чувствовала слабое дыхание и поэтому чуть слышно вздохнула. Часовщица любовалась его прекрасными чертами лица и улыбалась с такой тоской в васильковых глазах, словно несла на своих плечах все известные беды мира. Василиса не могла себе и мысли себе позволить о том, что скоро на щеках Марка уже никогда не будет румянца, кожа приобретёт бело-голубой цвет, губы посинеют, а глаза его — прекрасные тёмные глаза, запечатлевшие в себе всю ночную мглу и радость девушки, — больше не распахнутся, чтобы смотреть на неё с прежней, такой знакомой и любимой надменностью и насмешкой.       Она вскочила с места и принесла миску с водой и бинтом, обрывая свои печальные мысли. Василиса положила ему компресс на лоб, и он нахмурился во сне. Она прошептала почти с мольбой, чтобы Марк даже не смел умирать, осознавая, что это не в его власти. Часовщица не понимала, почему он отказывался сказать, что умирал из-за того, что срезал Алый Цветок, но так же хорошо знала, что его уже ничто не спасёт, хоть сама и не желала признавать горькой правды, которая разбила бы ей сердце.       Василиса почувствовала, как по стенам стекает кровь прямо к её туфлям, на лицо Марка, слышала назойливый шёпот тысячи голосов: «Он — мертвец!», «Он умрёт!», «Бедный мальчик, как же глупо так умереть». Она пыталась закрыть уши, но казалось, что слова эти раздавались прямо у неё в голове, и от отчаяния она едва не вырывала свои рыжие волосы.       Но вот Марк проснулся, затрепетав ресницами, — и все галлюцинации словно битым стеклом оборвались. Он попытался слабо улыбнуться, и на губы Василисы тоже скользнула нежная улыбка.       — Василиса, это ты? — прошептал он, недоверчиво нахмурившись.       — Ну, уж точно не призрак, — она коротко рассмеялась, стараясь не плакать, и рука её медлительным движением погладила его щеку.       — Я не думал, что ты вернёшься. Надеялся умереть только рядом с Маришкой и Ярисом, — насмешливо хмыкнул Марк, мелко дрожа от лихорадки.       — Что ты такое говоришь? Разве у меня нет сердца? — она чуть повысила голос, но тут же осеклась, увидев, что у него болит голова. — Прости меня. У тебя такой сильный жар.       Василиса сняла с его лба компресс и бросила в миску с холодной водой. Она вытерла влажное лицо Марка, пылающее, сгорающее, казалось, в огне, сухим платком со своими инициалами.       — И вообще, ты будешь жить, слышишь? — он хрипло рассмеялся, тут же закашлявшись. — Не смейся! Я использую свой флёр… Или попрошу помощи у фей… Да если надо, я буду учиться чёрному часодейству, но ты не умрёшь! Ни за что!       Девушка никак не могла смириться с тем, что Марку придётся умереть. Сама мысль о его смерти вызывала у Василисы жгучую злость, ненависть и неземную тоску на пару с печалью. Её душа до остатка принадлежала ему, как уже не сможет никогда принадлежать кому-нибудь другому. Если Василиса потеряет Марка, вся её жизнь утратит смысл. А он сам изнывал от ярости и грусти, что он уйдёт в никуда и оставит её здесь, но не питал иллюзий на этот счёт.       — Нет, — часовщик так резко мотнул головой, что у него весь мир закружился, как в калейдоскопе, — прошло уже два месяца. Флёр не для этого нужен, феи не помогут, потому что у меня единичный случай, а чёрное часодейству способно вернуть моё тело, но никак не душу, я просто всё забуду и начну жить с чистой памятью.       — Ты лжёшь! — отшатнулась она, хоть и знала, что Марк чертовски прав.       Василиса вскочила с места и стала напряжённо ходить по комнате. Он как-то незаметно для неё самой стал всей её жизнью, кем-то настолько важным, что мысль о разлуке раздавалась глухой кроющей болью в груди. Ей на какое-то мгновение показалось, что сердце её дрогнуло, ухнуло и упало в какую-то неизмеримую глубину.       — Я найду способ и ты не умрёшь! Слышал? Ты не умрёшь раньше меня! — Василиса едва ли не злилась на весь мир.       — Как забавно! А я оставил тебе часть наследства. Тебе, Маришке и Ярису как моим приближённым, — Марк довольно неопределённо хмыкнул.       — Да уж, забавно! Я не знала, что у тебя есть имущество, — всё больше распалялась девушка.       — Между прочим, я сказочно богат, — он коротко и как-то печально рассмеялся. — Скажем так, вся моя семья никогда не отличалась крепким здоровьем, да и удачливостью тоже, из-за чего родственники регулярно обновляли завещания. Поэтому у меня есть огромные золотые горы денег и парочка замков. Кстати, Рубиновый Шпиль тоже принадлежит мне.       — А мне всегда казалось, что Мортиновой. По крайней мере она вела себя как хозяйка Рубинового Шпиля, — ей были крайне неприятны такие разговоры, но она всё же постаралась улыбнуться ему.       — Что ж, тогда мне, пожалуй, стоит только поздравить с таким чудесным открытием, — вдруг Ляхтич снова захрипел и закашлялся, и часовщица тут же похлопала его по спине, утратив все остатки злости. — Тогда вот ещё открытие: Рубиновый Шпиль после моей смерти принадлежит Василисе Огневой. Надеюсь, что новая хозяйка позволит ученицам из Светлочаса жить на нижних этажах.       Василису эта новость так отвлекла от реальности, что она так и замерла на месте, вперившись в Марка стеклянным взглядом. Что же это получается: он дарит ей замок? Да, ей всегда нравился Рубиновый Шпиль, потому что он был одним из красивейших замков Эфлары, и она с большой симпатией относилась к мысли, что будет там жить во время обучения в Светлочасе, но стать его полноправной владелицей? Вот уж об этом она даже не мечтала. По правде говоря, Василиса не мечтала хоть что-то в наследство от отца, так как тот полностью благоволил Норту.       — Зачем ты отдал мне его? — она была глубоко тронута такой щедростью и страшно опечалена тем, что Марк, видимо, уже смирился со своей скоропостижной смертью.       — Не только замок, но и треть моего сказочного богатства, — он насмешливо фыркнул, потягивая воду из стакана.       — Как же жаль, что я не получу прекрасный Рубиновый Шпиль и кучу денег, — Василиса пыталась отшутиться. — Потому что ты будешь жить.       Им двоим было жаль часовщицу, так как ей было намного легче не верить в то, что Марк умрёт. Да и шутка ли, каким пустым и несовершенным будет мир Василисы без него? Про себя она молила Время, чтобы это был просто сон или дурацкая шутка. Она выбросить из головы мысль о том, что будет после… самого ужасного.       А Марк… За два месяца Марк уже давно успел свыкнуться с исходом своего никудышного геройства. Он только в начале своей болезни сумел по достоинству оценить Маришку, которая всегда отличалась убийственной честностью и смогла сказать ему правду. Правда, эта добродетель очень интересно у неё проявлялась: она была честна со всеми, кроме себя самой. С тех пор они старательно избегали любых разговоров о его будущем и смерти, так как Маришка не могла признаться себе, что Марк умрёт, но при этом умудрялась оставаться реалисткой и снобом, как и он сам.       — Тебе принести поесть? — она взглянула на часы и засуетилась.       — Пожалуй. Часодейное блюдо на столе, — чуть нахмурился он и кивнул в сторону.       Спустя минуту Василиса преподнесла Марку горячее картофельное пюре и котлету и пожелала сама покормить его. Марк, конечно же, яро отказался от подобной низости, но она настаивала, и он после непродолжительной ругани всё же уступил, прекрасно осознавая, что находится не в том положении, когда можно торговаться, так как у него на руках не было ни одного козыря.       Потом Василиса аккуратно сжала пальцами руку Марка, глядя ему прямо в глаза. «Великое Время, — подумала она, — судьба же просто пошутила со мной. Сначала она так нежданно привела его в мою жизнь, а теперь, спустя такое короткое время, забирает. Ему же ещё следовало бы жить и жить больше полувека. Разве в мире существует справедливость?» Какой ужас! Она всё же заплакала!       — Вот только не надо этих слёз, — Марк скривился, даже на смертном одре верный себе. Он предпочёл бы умереть, зная, что никто не будет тосковать, скучать и лить слёзы по нему. Так просто было бы легче. И уж тем более Марку хотелось знать, что Василиса будет счастлива с этим треклятым Драгоцием.       — Хочу и плачу! — девушка мгновенно вспыхнула, но глаза всё же вытерла.       В такие мгновения она искренне ненавидела Марка за сухость и язвительность. Неужели он не заметил съедавшее её изнутри, ломавшее кости, отчаяние? Василисе было больно так, будто ей перекрыли живительный кислород, вырезали внутренности и посадили на электрический стул ради садистского удовольствия мучителя. Её дыхание раскололось на сотни крошечных атомов, и сама она, казалось, по крупице рассыпалась, увязала в своих же чувствах.       Слёзы, в солнечном свете, льющемся из окна, такие похожие на сверкающие всеми гранями бриллиантами, вновь полились из её глаз цвета моря. Василиса крепче сжала руку Марка и подняла взгляд на его красивое лицо. Она попыталась улыбнуться, но вышло что-то кисло-горькое с примесью фальшивой сладости, и парень содрогнулся от такой, казалось бы, несовместимой комбинации.       — Знаешь ли, я не хочу, чтобы ты умирал, — рваный вдох, выдох. Дыши-дыши. Просто д-ы-ш-и.       Звенящая тишина между ними и лишь тихий шум моря где-то — как думалось им двоим — очень далеко. Их глаза соприкоснулись — и всё вокруг исчезло-расплылось-уплыло в безграничную пустоту. Остались только эти смертельно незабываемые глаза напротив, что касались тебя и твоей души.       Их лица с почти болезненно мучительной медлительностью приближались друг к другу, чтобы в какой-то неопределённый момент найти встречную/касательную точку в поцелуе, в котором было что-то необычайно робкое и горестное. По всему телу Марка оглушительной волной пробежал жар на пару с холодной дрожью, в которых отнюдь не было ничего неприятного. Ему казалось, что они стоят рядом с миллионом огней, сияющих гирлянд и шумных фейерверков, пока их языки плавно танцевали нечто так похожее на слоуфокс, и он мягко притянул её к себе за талию. Василиса чувствовала, как тонкорогами пробегали мурашки, сердце завязывалось в тугой морской узел, а в животе что-то болезненно сжималось. Она сцепила руки на его шее, и ей почудилось словно земля исчезла из-под ног, а они парят в воздухе среди ночного неба, ослепительных звёз и облаков-корабликов, напоминающих сладкую вату. И было в их поцелуе со вкусом слёз что-то томительное, глубокое и в то же время невесомое, воздушное, вечное и тоскливое, как сама печаль.       Руки Марка блуждали по талии Василисы, зарывались в красное золото её сияющих, будто рубины, волос, нежно скользили по девичьей щеке, а в ушах грохотали фейерверки и звучала прекрасная мелодия «Нежности» Шопена. Она вся дрожала, как от озноба, держащего её в своих тисках, пока они целовались, а Марк лишь изредка отрывался от губ Василисы, слизывая ручейки слёз. И тогда она замирала, а сердце её стучало в висках, казалось, что они дышат одним кислородом. Мокрые склееные ресницы часовщицы тихо трепетали, лёжа на мягком ложе её шелковистой кожи, боясь дать возможность глазам видеть, потому что всё это напоминало ей скорей сладкий сон, чем несокрушимую реальность.       Василиса почувствовала, что Марк легко, почти невесомо улыбнулся, и ей показалось, что совсем искренне. С её губ сорвался смешок, заглушённый невероятным поцелуем, дарящем девушке счастье, покой, сладость, но вместе с тем и смесь боль с грустью и ощущением неизбежности. Её руки запутались в блаженной мягкости его волос и, казалось, погладили всех демонов часовщика.       А потом вдруг его улыбка испарилась, Марк расплавленным металлом осел на кровать и учащённо заморгал, коснувшись щеки Василисы. Она вскрикнула, ласково обхватив его ладонь, а глаза его медленно стали закрываться.       — Нет, нет! Марк, не умирай! Слышишь? — девушка судорожно шептала и гладила его волосы и лицо, бесшумно плача.       Веки Марка больше не дрогнули, а она ещё безудержнее заплакала. Василиса даже не пыталась найти его пульс, до ужаса боясь не услышать тихое биение сердца. Не в силах бороться с внезапно охватившей девушку болью она молилась Времени и всем известным ей богам, чтобы он проснулся, но глаза Марка даже не пытались распахнуться и взглянуть на неё. Всё вокруг было для неё теперь таким серым и бесцветным, как чёрно-белое кино, ужасным и жестоким, как само зло. Жизнь без Марка казалась ей невозможной, словно зима без снега — ну, быть может, и возможной, но уж точно не прекрасной и не радостной. Так она и билась над его телом, пока в комнату не вошла ошеломлённая Маришка.

***

      Похоронили его на следующий день — как оказалось, в Черноводе с самого начала готовились к этому. Прошло всё довольно чинно и спокойно, как и на любых похоронах, хотя мало кто лил по Марку слёзы. Но всем определённо было грустно, потому что никто не желал ему смерти. Маришка было такой бледной, что скорей походила на мёртвую невесту. Ярис изо всех сил сжимал тонкие губы. Василиса с безграничной нежностью гладила шершавой рукой его лакированный гроб.       Она с тех пор почти не ела, а желание жить в ней всё таяло, как шоколад в руке. Она смотрела в лица друзей и не могла им простить, что у них нет его и они могут жить. Василиса каждый день приходила на его могилу, неся с собой цветы, прозябала на холодном осеннем ветру и жалела, что так и не сказала Марку, что любит его.