Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«Когда неожиданно умирает любимый человек, ты теряешь его не сразу. Это происходит постепенно, шаг за шагом, на протяжении долгого времени, — так перестают приходить письма, — вот улетучился знакомый запах из подушек, а потом из одежного шкафа и ящиков. Постепенно ты накапливаешь в сознании какие-то исчезающие частички этого человека; а потом наступает день, когда замечаешь: исчезло что-то особое, и охватывает щемящее чувство, что этого человека больше нет и никогда не будет; а потом приходит ещё день, и оказывается, что исчезло что-то ещё…»

© Джон Ирвинг «Молитва об Оуэне Мини»       Казалось, будто на землю стекают кровавые слёзы небес и мир наполнился трепещущими звуками дождя. Василиса сидела на деревянной скамейке напротив мраморного могильного камня с высеченным на нём портретом красивого молодого парня с нахальной усмешкой и пронзительным взглядом. Тучи плавно закрыли собой солнце — и она встала, подошла почти вплотную и, дрожа, пальцами стала обводить каждую линию рисунка так отчаянно, будто это для неё подобно соломинке в океане для утопающего. На её шершавых губах застыла печальная улыбка, а глаза казались наполненными хрустальными слезами, готовыми в любую секунду сорваться вниз по нежным, почти белоснежным холмам её щёк.       Василиса прижала свою ладонь к холодному мрамору в попытке найти в этом ужасном мире хоть частичку тепла, но тут же вздрогнула от прикосновения и мороза, током пробежавшего по её коже. Она нервно сглотнула и тут же сползла по могильному камню, обхватив колени тонкими ручками. Ветер трепал её волосы, казавшиеся особенно яркими среди всеобщей серости, и могло показаться, что холодный воздух, который пощёчинами касался лица, для девушки не имел никакого значения. Сердце Василисы ныло от тупой невыносимой боли, впившейся занозой в самую его глубину. Она была бледной, как лепестки белой розы, с фиолетовыми синяками под глазами от бессонных ночей. Как же часовщица жалела, что уже не видит галлюцинаций и кошмаров, ей так хотелось вновь увидеть его, услышать его голос и уловить аромат его одеколона.       — Василиса… Пойдём… Хватит по нему страдать, — Фэш подошёл неслышно для неё и коснулся плеча девушки, от чего она тут же вздрогнула.       — Ты думаешь, что год — это много? — она сказала это с какой-то горечью и вызовом.       — Я просто думаю, что ты должна была его уже забыть, но я не догадывался… Не догадывался, насколько глубоки и, пожалуй, сильны твои чувства к нему, — они вместе смотрели на его портрет, как будто он был здесь, рядом, на месте могильной плиты.       — Отказаться от любви к нему — значит отказаться от самой себя, своей любви ко всему и всем, от того, что он привнёс: от смысла жизни. Я не смогу забыть его, потому что он изменил меня. До нашей встречи я была наивной девчонкой, дурой, верившей в сказочного принца, который был бы настолько идеальным, что его не грех было бы полюбить. До него во мне было так много боли, что она сама стала мной и вытеснила многое другое. Я настолько привыкла к боли и стала сплошным её воплощением, что начала бояться любить, хотя и очень хотела этого. Всё время я просто ждала кого-то, кто был бы достоин моей любви, но идеальных людей же не бывает, — она печально и коротко рассмеялась. — А потом я встретила его и… И полюбила. Не знаю, за что и почему. Разве для любви нужна причина? Мы любим просто потому, что кто-то есть в нашей жизни. Просто мы встречаем человека и в какой-то момент понимаем, что без него мы уже неполноценные, как пазл с недостающими кусочками, как сломанная кукла, человек без ног, без рук, без ушей, без глаз или без сердца. Мы не можем без него жить и быть счастливыми. И это теперь как болезнь, потому что кто-то вдруг становится нам жизненно необходимым настолько, что мир без него кажется совсем не таким, скучным, унылым, бессмысленным. В какой-то момент мы осознаём, как мало значит всё вокруг, если рядом нет того, кого любим, и чувствуем огромную пустоту, дыру в сердце и душе.       — Ты любила его, а теперь можешь полюбить и кого-нибудь другого, — Фэш задумчиво рассматривал портрет.       — Не просто любила, а люблю, — Василиса бросила на него нечитаемый взгляд. — Он своим существованием дал мне смысл жизни, а я посмела отрицать свою любовь, хотя так долго ждала её, надеясь, что она спасёт меня от боли. Я была так глупа, что думала, будто не смогу любить кого-нибудь похожего на него. А ведь на самом деле он не ужасен, не чудовище. Он пытался бороться со своей болью и одержал над ней победу. Просто у каждого свои способы жить с ней. Да и люблю я его не за то, какой он хороший или плохой. Я люблю его просто так, потому что он есть, потому что без него я не могу жить, и потому что без него я глубоко несчастна.       — Уверен, в твоей жизни ещё будет любовь, — он робко высказал свою поддержку в её сторону, нервно покачиваясь назад и вперёд. — Нам пора.       — Нет, потому что я — дура, — казалось, будто она шероховатым, ломким шёпотом кричит. — Потому что это я во всём виновата! Во всём: в том, что ждала любовь и сама не заметила, что уже люблю, в том, что оттолкнула его и даже в том, что он умер! И эта вина будет лежать на мне до конца дней даже после смерти! Я никогда не смогу забыть его!       Фэш уже открыл рот, чтобы ответить, но опешил, потому что девушка молча последовала в Черновод, где её снова ждали стопки книг по тёмному часодейству и прочие секретные, а порой и запретные, материалы. Он не понимал, за что Василиса любила этого подонка, но твёрдо решил завоевать её сердце, которое Марк до сих пор сжимает в своих тисках. Фэш не хотел, чтобы она всю жизнь ощущала вину за всё случившееся и искренне желал и стремился излечить боль в душе девушки, которую отчаянно, беззаветно, как только умел, любил.       А Василиса чувствовала внутри себя жгучую пустоту, порывом ветра рвавшую всё на своём пути. Она каждый день вспоминала их по-настоящему первый и последний поцелуй и касалась своих губ кончиками пальцев, будто они ещё могли хранить его терпкий, но такой невероятный, незабываемый и приятный, вкус. От ярких воспоминаний, бегущих красной строкой в голове, по коже Василисы пробегала мелкая, щемящая сердце дрожь, что, казалось, касалась её внутренностей.       Она его любит… Чёрт возьми, разве это теперь имеет значение? И, пожалуй, всегда будет любить. Дейла почти не выходит из комнаты с тех пор, как увидела его бездыханное тело, вальяжно расположившееся на огромной, не по размеру ему одному, белоснежной кровати. Ярис и Маришка давно не были такими же разговорчивыми и улыбчивыми, как когда он был жив. Как бы они ни пытались это скрыть, они скорбели по нему, своему хорошему другу, которого уважали, которым искренне дорожили. Сердца Яриса и Маришки тоже были наполнены печалью, горем и сожалением от того, что они не были способны помочь ему.       Без него этот мир уже не был прежним. Для Василисы это было так же ясно, как день. За это время она выплакала столько слёз, что казалось, будто они все — и те, что были на будущее, тоже — закончились. Она скрывала свою боль, всхлипывая лишь по ночам, уткнувшись носом в подушку, и каждый день надевая на себя маску фальшивого спокойствия. В душе Василисы сломалось что-то никому неизвестное, что уже не подлежит ни ремонту, ни реставрации, без чего ей придётся и дальше жить, зная, что загадочное нечто уже никогда не соберётся воедино.       Они шли и Василиса видела лишь обычное небо, обычное море, обычные облака. Ничего вокруг больше не казалось ей красивым, прекрасным, ярким и необыкновенным. Её собственный мир рухнул именно в тот миг, когда последний вздох покинул его ослабевшее тело. Сердце её билось будто бы по принуждению, потому что дыхание Василисы остановилось вместе с его. Все цветы внутри неё завяли, а нераспустившиеся бутоны загнили, покрылись черным цветом, как чернилами.       Они вошли в Черновод, такой пустой без него, потому что буквально всё в замке напоминало о нём. Обрывки воспоминаний зажигались свечкой каждый раз, когда она проходила мимо чего-то, к чему он прикасался, где прогуливался своей неспешной, даже ленивой, царственной походкой. И вот теперь Василиса стоит посреди Черновода с мокрыми от слёз щеками, глядя в голубую даль и обещая себе вернуть его любой, пусть даже самой страшной ценой.