Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«А назавтра опять мне играть свою роль, И смеяться опять невпопад. Помнишь, ты говорил, что любовь — это боль?! Ты ошибся, любовь — это ад…»

© Анна Ахматова       Девушка напротив неё скривила красивые губы, и прелестное личико посерело, помрачнело. Большие голубые глаза лихорадочно блестели, как топазы, но Маришка не позволяла себе лить слёзы на людях, даже при одной из лучших подруг: для леди это просто недопустимо. «Жаль, у меня не такие глазки», — подумала Василиса, которая знала, что её внешность не вписывается в привычные стандарты красоты в отличие от Резниковой. Она понимала, что если попросить выбрать из них двоих, большинство предпочтёт Маришку. Василиса немного завидовала, но не огорчалась: быть красавицей тяжело.       Хотя, если подумать, всё это время она ненамеренно пыталась всегда выглядеть безупречно красиво, чтобы никогда больше не чувствовать на себе сочувствующие и колящие взгляды и не слышать воображаемые «Ты в порядке?», «Как ты себя чувствуешь?», «Тебе нужна помощь?». Похоже, они даже не представляли, что это не сочувствие, а проклятая жалость. Впрочем, и то, и то бесит и унижает вполне одинаково, словно навязчивый мотив прослушанной с утра песни. Только в разы больше. Василисе претит их жалость, как и взбитые сливки — раньше она их так любила — или иголки под кожу. Забавное сравнение, даже странное и по-своему нелепое. Часовщица рассмеялась бы, вот только почему-то не смешно. Совсем.       — Почему же он так и не полюбил меня, Василиса? — Маришка всплеснула тоненькими ручками и скорбно прикусила розовые губки. — Я же так стараюсь, я же так красива, умна и вообще и-де-аль-на. Так почему же?       — Потому что он так и не увидел тебя, — девушка внимательно разглядывала свои красные ногти, похожие на когти кошки.       — Что за глупости, милая? — по комнате, словно эхо, прокатился изящный смех Маришки, похожий на тонкий звон хрусталя.       Василиса улыбнулась, будто и сама только поняла, что сказала полную чушь. Вот только она сказала всё правильно. Целый год девушка чувствовала себя сторонним наблюдателем, зрителем театра, наблюдающим за драмой на сцене, в которой все герои страдают от своих же пороков, стремлений и желаний, как и в жизни. Ей осточертел этот жутко правдивый спектакль, она устала от каждой его сюжетной линии и любовных октаэдров, в которых уже разбирается, как опытный жонглёр.       Зато теперь Василиса поняла, что Маришка не просто не хотела, а боялась скинуть все свои маски, которые её приучили никогда не забывать носить с собой, которые спустя столько времени стали частью её самой перед объектом пламенной любви. А Фэш — увы и ах! — совсем не нуждался в красивой фарфоровой куколке, украшающей своим присутствием любой замок и озаряющей улыбкой каждый его уголок. «Жаль, что ты полюбила именно его», — не без сожаления и сочувствия подумала Василиса. Маришка вряд ли когда-нибудь уступит Фэшу, а он, в таком случае, никогда не влюбится в неё.       Резникова протянула ей тарелку с красивенькими пирожными шу, приглашая часовщицу к их маленькому чаепитию, и солнечно улыбнулась подруге, будто никто из них и не понял того невысказанного, что подразумевали их собственные слова. Василиса с удовольствием приняла правила маленькой игры Маришки, ведь что такое жизнь, как не одна сплошная игра, в которой на кону блестящий взлёт или сокрушительное падение. Она вкушала пирожное, балуя свои рецепторы, наслаждаясь мягким вкусом теста и маняще-сладким, тающем на языке, крема. Василиса помнила, как рядом с Марком любые блюда казались ещё слаще, ещё вкуснее, чем когда-либо.       — Тогда остаётся только напиться, Мариша, — Василиса отсалютовала ей фарфоровой чашкой.       Маришка приторно улыбнулась, помешивая ложкой свой чёрный чай с лимоном, а потом, когда, как казалось, ей надоело, она будто в минутном порыве погладила руку подруги, словно говорила, что понимает её. Ответная улыбка Василисы была усталой и грустной, как грозовое небо. Она подумала с нежностью: «Нет, ты, к сожалению, ничего не понимаешь, Маришка, но я очень ценю твою поддержку и желание понять, каково мне. Только вот ты не знаешь всего».       — Добавь сюда ром, — Резникова выразительно кивнула в сторону чашки и, с тоской пригладив несуществующие складки с подола лилового платья, добавила: — Он любил так делать во время ужинов и раутов.       Она заметила, как Василиса вдруг вздрогнула, одёрнулась и вновь посмотрела на неё с благожелательным выражением сапфировых глаз. Маришка сочувствующие, но вместе с тем твёрдо произнесла:       — Нельзя скорбеть вечно.       — Но ты же вечность скорбишь по человеку и своим безответным чувствам, — девушка хмыкнула, пытаясь спрятать непрошеную дрожь и боль в голосе. — Я ведь не прячусь от людей в Черноводе, живу, дышу, ем, учусь, хожу на балы и званые вечера. Так почему же мне нельзя горевать, если я делаю всё как и раньше?       — Что мертво, то умереть не может, а живое может сгнить, не умирая, — Маришка пила чай с изяществом лебедя, утоляющего свою жажду близ кристально-чистого озера.       — Потянуло на философию? Неужели ты подлила себе ром? — Василиса иронично, словно желала избежать неприятной темы, кивнула в сторону чашки.       — Как же так? Ты меня рассекретила, — она с притворным сожалением покачала головой. — Только не говори никому: меня же перестанут считать настоящей леди.       Они переглянулись, и было в их взглядах что-то искрящееся, хитрое, известное только им двоим. Василиса ощущала тонкий запах роз, Время которых остановили в момент самого рассвета их волшебной красоты. Странно, что она любила яркие, кричащие, напыщенные, хвастливые и самовлюблённые, будто нарциссы, цветы в отличие от нежных и воздушных пионов, или экзотических и необычных лилий, или скромных ландышей. Она так и слышала, как пышные бутоны роз жеманно шепчут: «Смотри, какие мы красивые!» Василисе вдруг стало противно от их столь явной, показной красоты. В памяти у неё всплыло, как видение, смазливое лицо Марка, что считал за честь пользоваться им при соблазнении наивных девиц.       А ведь и она сама была такой же! Вот досада… Василиса ничем не отличалась от этих глупых девчушек, влюблённых в его красоту, загадочный ореол его жизни и очаровательно-саркастичный характер настоящего мерзавца и сердцееда. Девушка была слепа и рада была оставаться таковой, ведь Марк подарил ей нечто большее, чем любой другой человек на свете. Рядом с ним она ощущала себя человеком, подле него она чувствовала себя живой. Одно его присутствие исцеляло её израненное сердце, уже начинавшее терять надежду на что-то светлое и прекрасное. И она сама же — наивная девочка со своими глупыми фантазиями о принце на белом коне, человеке, который был бы достоин её любви — презирала Марка, его полную греха жизнь и тёмную душу, хоть на самом деле это он был нужен ей.       Так Василиса и проводила недели в мыслях: «А если бы…», «А вдруг…», «Надо было поступить так…» Она жалела о туманном прошлом, о своей глупости и думала: быть может, если бы она привлекла его внимание, дала бы ему то, чего ему не хватало, он бы полюбил и её. Теперь уже поздно. Марк был дьяволом во плоти и останется таковым навсегда. Он обманывал, играл с ней как с мышкой, которая и сама рада быть съеденной, ранил её и презирал за то, что она была настолько глупа, что не смогла распознать его коварную игру. А на самом деле глупость в том, что Василиса и сейчас, зная всё, любит Марка как никого другого на свете. Что ж, она совершила много ошибок, и теперь позволяет совершать ошибки своим друзьям, даже если знает, как их предотвратить. Каждому нужно набить свои шишки.       Только вот она ещё может помочь Маришке. Отныне Василисе мерзко было оставаться в стороне, видя два страдающих от любви сердца, осознавая, что их боль похожа на её собственную. Только вот Фэшу она сочувствовала, а от Марка не дождёшься даже ненавистной жалости. Ну, вот и всё: ловушка захлопнулась. Её чёртово милосердие всколыхнулось, забурлило и перелилось через край, словно вышедший из берегов лазурный океан.       — Чёрт, да пригласи ты его куда-нибудь! — Василиса неистово взблеснула глазами, отставив свою чашку с чаем. — Благодаря хитросплетениям твоих игр и интриг Фэш не станет любить тебя. Он просто безразличен к тебе, а это бывает намного хуже ненависти и презрения, — или она хотела утешить себя тем, что, по крайней мере, она небезразлична Марку.       Маришка вздрогнула, будто услышала эхо, отражение собственных мыслей, что давно пылали в ней. Она опустила взгляд, демонстрируя подруге лишь свои пушистые ресницы, напоминающие лучики солнца. Василиса вздохнула и усмехнулась, уловив жестокую иронию судьбы. Пора бы уже быть и пооригинальнее, дорогая судьба. Девушка с какой-то материнской нежность обняла Маришку, пока та тихо всхлипывала, дабы не стать случайной свидетельницей её «позора» как леди и постараться успокоить подругу. Кукла оказалась не так уж и бесчувственной.       Услышав оглушающую тишину, Василиса поднялась, отряхнулась и направилась в библиотеку. Она взглянула в огромное ажурное зеркало и наконец удостоверилась, что багровые, как кровь, которую она раньше видела стекающей по этим самым стенам Черновода, платья ей очень даже к лицу. А вот на Маришке такой кровавый цвет смотрелся бы как-то вульгарно. С отражающей поверхности на Василису взирала рыженькая девушка с усталыми кобальтовыми глазами и заметно побледневшей кожей. В последнее время она мало спала и сил на то, чтобы отмотать себе Время, даже не оставалось, что крайне огорчало. Благо, что она ещё красилась по утрам: не так энергозатратно. Да, верно, выглядела девушка не так уж чтобы хорошо, но не валится от усталости и Время с ним, сном.       Василиса вошла в своеобразный храм знаний, пропахший каким-то уютом, мудростью и старостью. Она вновь вернулась к своим книгам, фолиантам и пыльным гримуарам. Боль и уныние эхом отражались, отзывались в её сердце чем-то мрачным, тёмным. Василиса скучала по Марку, и это заставляло её работать ещё больше, дольше, усерднее, всё с большим вниманием, что не могло не отразиться на ней самой. Поиски выматывали её, и вскоре это стало заметно едва ли не всем, как бы она ни пыталась скрыть, замаскировать это.       Пусть девушка и оставалась улыбчивой, доброй, нежной и весёлой, лишь в одиночестве позволяя себе предаваться губительной меланхолии, в её глазах больше не было того самого внутреннего сияния, искры, зажигающей всех чем-то добрым, хорошим и светлым. Теперь они были наполнены фальшивым лихорадочным блеском, мраком и печалью. Смех Василисы больше не был звоном колокольчика, а голос — щебетанием птичек в тёплый летний вечер. Такая перемена пугала, открыто демонстрировала, что случается со сломленным человеком, который потерял что-то неоценимо дорогое, быть может, истинный смысл своей жизни или же то, что до этого исцеляло его душу.       Василиса таяла на глазах от горя, как Снегурочка из сказки от огня, и сама прекрасно осознавала это, но как же ужасна жизнь без него. Ей семнадцать лет, а она и по сей день не потеряла призрачную, совсем уж эфемерную надежду, что тлела в ней живительным огоньком, заставлявшим девушку жить. Однако вот уже год прошёл, а Василиса всё ещё едва не жила в огромной библиотеке, не забывая и про книги в часолисте. Она спала и видела, как находит чудесный способ вернуть ей Марка — и вот она слышит его тёплое и размеренное, а не холодное и медленное, дыхание. Иногда Василиса даже думала, что любовь — это просто чистой воды эгоизм: она же отчаянно желает оживить его не потому, что он этого хочет, а потому что он ей нужен, и она не может больше жить лишь воспоминаниями о нем. Но потом девушка вновь отмахивалась от навязчивых мыслей и продолжала поиски.       Она находила способы, но они помогали вернуть к жизни только тело и то зачастую не целиком, а по частям, но никак не душу. Василиса даже перестала вести счёт этим вариантам, пытаясь найти тот, который нужен ей. И пока что это дело не увенчалось успехом, но она проявляла недюжее упорство, которое — она надеялась — в конце концов приведёт её к успеху. А пока Василиса созерцала дурацкий спектакль любовных перипетий своих друзей, ища ответы на свой неизменный вопрос.