Чёрный нефрит

      Здесь царила жуткая тишина: ни поющих птиц, ни шелеста листьев. Спасительный лес заканчивался, и впереди начиналась другая земля — выжженная, мёртвая. Человек, скрывавшийся на горе, постарался на славу — теперь всякий, кто подойдёт ближе положенного, окажется как на ладони.       И это… беспокоило.       Что хуже всего, Не Хуай Сан не видел мёртвых — тех, что охраняли подходы к горе. Он сомневался, что в этой части слухи лгали, и означать это могло только одно: неясно, с какой стороны могут атаковать.       Решимость, давшая трещину в первую же ночь пути, робко пискнула, придавленная паническим желанием бежать, пока не поздно. Конь чутко шевелил ушами, бил копытом, зло вгрызаясь в узду. Не Хуай Сан похлопал его по холке, успокаивая: хоть не ему одному не по себе.       Но назад дороги не было. Пока он опережает союзную армию, но незначительно — на двое суток пути. Чем дольше он медлит, тем меньше времени остаётся на претворение в жизнь его безумного плана. Давно, давно стоило вмешаться — не сейчас, когда всё уже застыло на краю бездны, готовое вот-вот сорваться.       Первый удар пришёлся слева и выбил из седла; от падения в глазах на миг потемнело, и лишь затем пришла резкая боль, прострелившая запястье. Невольно вырвался вопль ужаса: падая, Не Хуай Сан мельком увидел противника — высокого, крупного мертвеца с отвисшей до груди нижней челюстью и, что куда хуже, мечом, достаточно острым, чтобы разрубить от плеча до пояса. Конь встал на дыбы, готовый обрушить на мертвеца тяжёлые копыта, но тот играючи для такой махины увернулся. Сверкнуло лезвие; Не Хуай Сан едва успел отшатнуться, прежде чем конь завалился набок, суча ногами. Даже думать не хотелось, что бы с ним стало, придави его такой вес: так и умер бы, не в бою, а раздавленный, как мелкий зверёк под колесом телеги. К запаху разложения, исходящему от мёртвого, добавился запах крови.       Белые глаза мертвеца, ничего не выражающие, посмотрели на противника; из глотки вырвался булькающий рёв. Не Хуай Сан икнул и дрожащей рукой потянулся к поясу — за саблей. Глупость: с вывихнутой, а то и сломанной рукой он не сможет защититься. Да кого он обманывает?! Даже завершись падение удачно, исход боя ясен ещё до начала: выпотрошат живьём — точно так же, как до того несчастного коня. Тем более тени приближались со всех сторон: хрипящие, рычащие, точно дикие звери, из чьей плоти лишь по нелепой случайности вылепили подобие человеческих фигур. Вот вооружённый мертвец шагнул к нему, но не ударил — лишь с силой ухватил за руку, едва не выворачивая из сустава.       Как будто хочет не убить, а удержать — ведь ничто не мешало снести оторопевшему противнику голову или вспороть живот. Смерть, казавшаяся неизбежной мгновение назад, наступать не спешила. Лютым мертвецам не свойственно подолгу играть с жертвами, как кошки играют с мышами: нет, его не убьют, по крайней мере, не допросив.       А вести допрос здесь некому — кроме той, с кем он и пришёл поговорить.       Всё это Не Хуай Сан проговаривал про себя, чтобы не смотреть на убитого коня, на тёмные вены, вздувшиеся на удерживающей серой руке. Не видеть, как смыкается круг мертвецов. Чтобы снова не закричать, он закрыл глаза.       Будь им приказано убивать — убили бы на месте, а не медлили. Не Хуай Сан не чувствовал больше страха. Даже если потом убьют, сейчас ему ничего не угрожало. Больше ничего.

***

      Когда ты в столь незавидном положении, лучше не смотреть по сторонам: станет хуже. Не Хуай Сан не размыкал век, лишь покорно перебирал ногами, и то скорее затем, чтобы лишённый собственного разума провожатый, чего доброго, не оторвал ему руку. Запах смерти становился невыносимым, и даже не хотелось думать, каково Вэй Юн здесь, среди мёртвых.       — Разведчик? — предположил смутно знакомый голос. Не Хуай Сан вздрогнул, открыл глаза и оторопел. Женщина в чёрном и красном, так похожая на себя прежнюю и не похожая одновременно, стояла за спинами своих мёртвых стражей, положив руки им на плечи, точно близким друзьям. Вот она разглядела его лицо — и настороженность пусть не ушла совсем, но примешалась к ней заметная доля недоумения.       — Ты?..       Не Хуай Сан торопливо закивал; Вэй Ан Ю не отреагировала и пробормотала под нос.       — Если ты уже здесь, значит, и основные силы на подходе. Проклятье. Раньше, чем я думала.       — В двух днях пути, если будут идти с прежней скоростью. Не думаю, что перед боем они решатся измотать солдат спешкой.       Бормотание прекратилось, и она посмотрела на Не Хуай Сана с незабываемым выражением лица. Чем-то вроде: «Уже сдаёшься? Я ведь даже не начала тебя пытать!»       Она видит вражеского разведчика. Не друга юности и уж тем более не того, кто нашёл бы в себе силы приблизиться к горе ради неё.       — Понимаю, тебе сложно поверить, но я не шпион, честное слово! Наоборот я… Вэй Юн, я хочу тебе помочь.       — Тебе вообще повезло, что ты жив. Я приказала им, если увидят разведчика-одиночку, доставить ко мне, но не была уверена, что они поняли приказ. Мертвецы без непосредственного контроля непредсказуемы.       Что-то было не так в их разговоре. Пожалуй, всё. Остатки решительного порыва развеивались под напором её спокойствия, сосредоточенной отрешённости. Вонзилось в грудь острое осознание: если Вэй Юн сейчас сочтёт его лжецом — прикажет мёртвым разорвать на части, может, лишь зажмурится или отвернётся. Вряд ли даже теперь она захочет смотреть, как умирает тот, кого она звала другом.       В гулкой пустоте внутри эхом отдавался её голос, далёкий, словно они стояли на разных сторонах глубокого ущелья:       — Я дам тебе уйти, но больше не возвращайся.       — Да послушай же! — он дёрнулся, но мёртвый страж удержал на месте — без усилий, как пушинку, и только затрещало повреждённое запястье.       — Ты не изменишь главного: уже скоро здесь начнётся битва.       Не Хуай Сан закричал: хоть она и стояла недалеко, отделённая от него заслоном из мёртвых воинов, отчего-то казалось, что иначе его голос будет слишком слабым и не достигнет её слуха:       — Нет, если здесь ничего не останется ещё до её начала!       Вэй Ан Ю непонимающе обернулась: он видел, как её рука потянулась к флейте, и вдруг остро осознал, что, вздумай он сейчас выдержать паузу, продолжать бы пришлось с клинком у горла. Она не верит. Но теперь, по крайней мере, слушает.       — Здесь достаточно мертвецов в одеждах клана Вэнь; огонь обезобразит тела. Гора Луан Цзан будет гореть, так, что ещё издалека увидят дым. Когда же явятся — здесь будут блуждать сотни лютых мертвецов, но ни следа живых. Было бы прекрасно, если бы нашли труп женщины, а поблизости — то, что останется от твоей флейты. По крайней мере, на какое-то время они останутся на горе, попытаются разузнать, что здесь случилось. Тем временем ты и твои люди отступите к…       Не дав закончить, она скрестила руки на груди:       — Не забывай, с ними заклинатели из Гу Су. А здесь достаточно духов-свидетелей, которых можно расспросить; уничтожу их или уведу за собой — только новые подозрения.       Всё же Вэй Ан Ю говорила так, словно готова была принять помощь, и это придавало сил, заставляло отступить страх и неуверенность. Приободрившись, Не Хуай Сан распрямился, насколько позволяли удерживающие его руки:       — У вас будет время, чтобы отступить и рассредоточиться, и тогда…       — И тогда все, кого я защищала, погибнут. Они не воины: не сумеют долго скрываться, не выдержат пути. Меня же продолжат преследовать, хоть бы я сбежала за край света, и рано или поздно мне придётся дать бой. А здесь достаточно выгодная позиция.       Да, теперь Не Хуай Сан понял, что именно его беспокоило: о битве, где столь многие жизни могут оборваться, и непременно оборвутся, Вэй Юн рассуждала как об игре, в которой ей, конечно же, нужно победить. Ни на миг не пугали возможные жертвы, как если бы она могла в самом деле всё поправить и вдохнуть в мёртвые тела ушедшую жизнь, а не только лишь жалкое подобие. Она не боялась, лишь готовилась к новому раунду игры.       Так же легко говорил о смерти брат.       — Может, сбежать и стоило бы, но не теперь. Сам говоришь, войска уже на подходе. Если ты хотел помочь, следовало бы заняться этим немного раньше.       Упрёк из её уст в том, в чём он сам себя не раз упрекал прежде, уколол вдвойне.       — Я думал… понимаешь…       — Ты не хотел выбирать чью-то сторону. Тем более — мою.       — Неправда! Вэй Юн, поверь, пожалуйста: я для тебя что угодно сделаю, только позволь мне сейчас…       Вэй Ан Ю прищурилась; её глаза, прежде полные спокойствия, теперь походили на бездонные тёмные водовороты, в глубине которых то и дело вспыхивали красные отсветы огня.       — Даже останешься здесь? На моей стороне?       Невысказанная тирада, в которой Не Хуай Сан готов был клясться этой женщине в любви и умолять хотя бы попытаться избежать боя, застыла на губах. Сердце пропустило несколько ударов. Он надеялся уговорить её на побег, планировал отступление, и не подумал лишь об одном: что Вэй Юн не собирается отступать.       — Не знаю.       Она глубоко вдохнула, пожала плечами, как будто ждала такого ответа и теперь получила подтверждение собственным мыслям.       — Тебе нужно уйти.       — Я хочу жить вместе с тобой, а не умереть вдвоём.       Больше всего на свете он хотел бы сейчас освободиться от хватки мёртвого стража, броситься к Вэй Ан Ю и прижать к себе — так же, как в тот день, когда они были лишь пленниками ордена Ци Шань Вэнь. Когда зло, которое требовалось победить, чтобы жить счастливо, было куда очевиднее, чем теперь. А ещё — не решать, кто из близких больше заслужил право жить, не выбирать между ней и братом, перечеркнуть всё то, что разделило их.       — Уходи. Тебе лучше не быть здесь, когда начнётся бой.       — Ты могла бы изобразить, что я у тебя в заложниках; тогда брат… — вновь попытался Не Хуай Сан. Вэй Юн усмехнулась:       — Не Мин Цзюе не похож на дурака, который в это поверит. Иди. Мне нужно спрятать сына и остальных.       Сына.       Когда он успел забыть, что здесь, среди мертвецов, может быть что-то маленькое и беззащитное? Ребёнку сейчас едва исполнился год, и он не поймёт, что значит скрываться, не станет плакать тише, как ни проси. Говоря о том, кто не сможет скрываться, уж не имела ли Вэй Ан Ю в виду и мальчика тоже?       Повинуясь короткой трели флейты, провожатый поволок его назад; ряды мертвецов смыкались, образуя меж ним и Вэй Юн неприступную стену.       — Слушай… — Не Хуай Сан круто развернулся, почти не заметив боли в руке; вспыхнула в сердце надежда, что Вэй Ан Ю всё же вняла его предупреждениям, что осознала собственное безрассудство и беспомощность. Он ждал; она молчала, глядя то на него, то куда-то в сторону, и в задумчивости теребила кончик ленты. Затем вздохнула и покачала головой:       — Нет. Ничего.       «Я могу увезти твоего сына», — да, без слов было ясно, о чём его только что хотели попросить. Вот только безжалостный голос разума ярко обрисовывал последствия: даже если каким-то чудом удастся вывезти малютку и не столкнуться по дороге с заклинателями союзных армий, куда потом идти? Отвезти домой? Да, это поможет выиграть немного времени — до того дня, пока не вернётся Не Мин Цзюе. Он в самом деле не дурак: сразу же догадается, чьё дитя приютил младший. Не Хуай Сан не хотел верить, что его брат способен казнить ребёнка предательницы, но полностью исключить такой вариант не мог.       И Вэй Юн… она это тоже понимает. Она даже не разочарована, потому что с самого начала не надеялась и не ждала его поддержки. Не Хуай Сан дышал через раз, и впервые понимал, что чувствует сорвавшийся с ветки лист, когда его из стороны в сторону швыряет буря. И всё же больше не оборачивался.       Она смотрела ему вслед — та, кому лишь чудо поможет пережить битву. Та, кого скоро не станет так же, как в своё время не стало матери и отца; война поглотит её, не оставив следа. Не Хуай Сан всем сердцем хотел пожелать Вэй Ан Ю победы, хотел надеяться, что битва закончится в её пользу. Но затем вспоминал брата, Цзян Чена, других глав орденов, рядовых заклинателей — всех, кого знал. Её победа, почти невозможная, станет реальностью лишь тогда, когда их сердца перестанут биться.       Он не знал, что сказать, и не сказал больше ничего.

***

      Не Хуай Сан неподвижно стоял на холме, глядя вниз, в долину. Отсюда он, незамеченный, мог следить за ходом боя. Он не знал, как и когда присоединится к брату, и хватит ли на это вообще сил.       Время, когда непосредственное вмешательство могло что-то решить, прошло. Он мог лишь смотреть — отсюда, из сомнительной безопасности — на вереницы огней внизу. То, преисполненные решимости, шли в атаку армии четырёх орденов. Сотни заклинателей — против неё одной. Раз за разом уговаривая себя, что сделал всё, что мог, Не Хуай Сан заглушал голос совести, твердящий, что этого было недостаточно.       Что-то ещё. Может, раньше, не сейчас. Ты мог это остановить, но ждал до последнего, потому что верил, что всё решится само собой.       Безумная война, где всё, что он знал, вдруг оказалось лишь красивой ложью, лишь памятью об ушедших днях, которые не вернуть, кипела там, вдалеке. Там его брат, которого он любил и которому не мог воспротивиться, сражался против той, кого так хотелось спасти. Но никто больше не прислушивался к словам; огненными змеями сходились огни, расползалось пламя пожара и корчились в нём тени, неясно, живые или мёртвые. До холма ветер доносил запах гари, крови и трупной гнили, далёкий лязг мечей и крики командиров.       И — флейта. Слабая, едва слышная демоническая музыка, направлявшая мёртвые легионы в атаку, но такая беззащитная перед надвигающимся пламенем. Не Хуай Сан не знал, слышит ли её на самом деле или то лишь его воображение, его память вырисовывает среди огня фигуру женщины, упрямо стоящей в одиночку против целого мира…       Последняя трель флейты — отчаянная, как будто надорванная, вонзилась в пылающие небеса — и смолкла.       Не осталось больше ничего.