Чёрный нефрит

      Так уж повелось, что на протяжении всей своей жизни, даже обеих, Вэй Ан Ю наравне с серьёзными вещами интересовали несерьёзные. Например, каким образом сохраняют в чистоте свои белоснежные одеяния адепты и заклинатели Гу Су Лань, особенно в долгих странствиях, где и чёрное посереет от дорожной пыли. В шутку она строила, зачастую вслух, самые разнообразные теории. Больше всего ей нравились две: та, в которой очищение в буквальном смысле было секретной техникой их клана, и вторая, предполагавшая, что следом за группой заклинателей непременно должен тащиться обоз, доверху наполненный сменными комплектами.       Сейчас, после боя, она украдкой разглядывала Лань Ван Цзи, чьё одеяние, всегда безупречно белое, покрывала сухая корка крови и гноя, по счастью, не из его раны: у напавшего на них мертвеца не было и шанса. Только успел броситься, как повстречался с лезвием Би Ченя, оставив о себе вот такую неприглядную память. Размазанная кровь подсыхала на щеке, оставила грязные сгустки в волосах.       Как всегда, не утруждая себя лишними объяснениями, Лань Чжань стремительно свернул с дороги, и лишь на полпути, заслышав шум воды, Вэй Юн поняла, что они направляются к реке.       Никак, он задумал искупаться?       Здесь, в стороне от деревень, да ещё в столь поздний час, берег был пустынным: ни души. Лань Чжань остановился у раскидистого дерева, чьи ветви свисали почти до земли, и приподнял их, жестом указывая внутрь:       — Побудь здесь.       — Я ценю, что ты предлагаешь посторожить твоё уединение, но разве не лучше выйдет из меня сторож, если буду тебя видеть?       Даже в темноте она торжествующе отметила, как дрогнуло холодное лицо, как у второго Нефрита клана Лань, праведника и образца для подражания, покраснели уши.       — Не выходи.       Когда он скрылся за ветвями, Вэй Юн душераздирающе вздохнула: сидеть здесь и ждать, пока у реки происходит самое интересное! Не может же Лань Чжань быть идеален во всём: наверняка уж что-что, а стирка для него — тяжёлое испытание. А если прежде одежд он решил отмыть себя… В самом деле, что такого, если она увидит его раздетым? Он-то её уже видел — во время учёбы, в холодном источнике. Она невольно усмехнулась, вспоминая, как поманила его к себе, как вслух заявила, что уж такому-то праведнику достанет сил перейти к медитации и посреди поля боя, не то что рядом с обнажённой девой, и как он в ужасе закрывал глаза руками, бормоча что-то о бесстыдстве.       Лишать себя возможности лицезреть Лань Чжаня в неловком положении — ну уж нет! Вэй Ан Ю высунулась из-за веток, пригибаясь к земле, чтобы её, чего доброго, не затолкали назад и не привязали к стволу. Вот Лань Ван Цзи высвободился из верхних одежд, перепачканных в крови, словно почуяв взгляд, обернулся — она едва успела вновь скрыться в ветвях.       Заслышав плеск воды, Вэй Юн ухмыльнулась и принялась развязывать собственный пояс. Прохладная ночь была не лучшим временем для купания — дул лёгкий ветерок, и по коже мигом побежали мурашки. Лань Чжань всё ещё ничего не подозревает, славно: чем дольше он не обернётся, тем ближе она успеет подойти.       Это могло бы стать чудным сюжетом для картины: прекрасный мужчина с белоснежной кожей и чёрными, как смоль, волосами, стоящий по пояс в воде; в водах реки отражается лунный диск, и они сверкают, точно чистое серебро. Очевидно, таково свойство большинства благонравных заклинателей из Гу Су — оставаться далёкими и неземными, даже отмывая кровь с собственных волос.       Стоило ступить в воду, и очарование момента развеялось — ледяная! Вэй Юн передёрнулась, переступила с ноги на ногу, едва не упав в скользком прибрежном иле; заметив вторжение, Лань Чжань посмотрел на неё, одетую только в кое-как подвязанные штаны, и едва заметно вздрогнул. Весь его вид говорил: «Не подходи».       — Почему же мне не подойти? — Вэй Юн внутренне ликовала, отмечая его смятение; ткань штанов, быстро намокшая и потяжелевшая, холодком липла к ногам. — Разве есть что-то дурное в том, чтобы двум мужчинам искупаться вдвоём?       — Ты не мужчина.       Она задумалась, решая для себя сложную задачу. Что больше пугает благочестивого Лань Ван Цзи: быть замеченным полуобнажённым вблизи от юноши, ославленного на всю Поднебесную как любитель мужской ласки, или показаться без одежды женщине? Почти без одежды: что-то подозревая, штаны он тоже не снимал. Вэй Ан Ю рассмеялась:       — Что тебя так смущает, Лань-гэгэ? Мы ведь даже не до конца раздеты!       Посмеиваясь, она шагнула ещё ближе — холодом воды обожгло бёдра и живот — и замерла.       И раньше Вэй Юн видела клеймо на его груди, но никогда — так близко. Ожог в виде солнца, такой же, как был у её настоящего тела, давным-давно зажил и потерял чёткие очертания, обернувшись сплетением стягивающих кожу коротких рубцов. Но всё-таки воспоминания приходили, одно за другим — лесная охота под надзором солдат Ци Шань Вэнь, шипение и запах палёного мяса. Безумный взгляд женщины — той, которая заплатила сполна, которая металась в страхе, как мышь в когтях игривой кошки.       Кто мог оставить подобный след на груди Лань Чжаня? Тогда, в пещере, пришлось часть одежды пустить на перевязку ран, и никакого клейма не было и в помине. Когда они столкнулись в последний раз, уже после Аннигиляции Солнца, у него не было ещё следов дисциплинарного кнута, сетью покрывающих спину — и этого ожога тоже.       Кто мог оставить след, если солнце ордена Ци Шань Вэнь давным-давно скатилось с небосвода?       — Откуда? — спросила она и протянула руку: хотелось дотронуться, как будто это могло рассказать больше. Лань Чжань отшатнулся, подняв тучу брызг, и отвернулся. Вэй Юн передёрнулась, стряхивая с кожи капли — колючие, ледяные.       Теперь она могла как следует разглядеть шрамы на спине, каждый — след страшного удара. Как наяву, звоном отдавался в голове свист кнута и короткий, резкий звук удара. Лань Чжань никогда не кричал, как бы ни было больно: сорвался ли тогда, во время наказания, с его губ хоть один звук?       Когда Вэй Юн увидела эти шрамы впервые, она так же, как о клейме, гадала: что за проступок совершил безупречный Второй Нефрит, чем так прогневил собственный орден. Но слухи расползались змеями, ядом пробирались под кожу: за то, что встал против воли собственного ордена, защищая «недостойную».       Её.       Сейчас, так много лет спустя, Вэй Юн не любила оглядываться на прошлое: что толку тратить время на пустые размышления! Как ни фантазируй, что вот здесь можно было поступить по-другому, вот здесь промолчать, а вот здесь затаиться, написанную жизнь не сомнёшь и не перепишешь начисто. И всё же теперь, оглянувшись, она подумала: не упустила ли что-то в те страшные дни, ослеплённая обидой и болью? Она вспоминала, как насмехалась над Лань Чжанем, как обвиняла в намерении осудить её, сошедшую с проторённой дороги на извилистый тёмный путь.       Каждый отпечаток кнута перечёркивал слова, брошенные в минуты гнева. Так не страдают за тех, кому желают суда или смерти; так не защищают тех, кем не дорожат.       Прежде чем Лань Чжань успел возразить, она вновь приблизилась и молча уткнулась лбом ему в спину, положила обе ладони на грудь — поверх солнца-клейма. Вдохнула глубже, замерла в ожидании. Вот сейчас вывернется и бросится в сторону, вновь обвиняя в бесстыдстве; потребует объяснений, а то и со всей силы оттолкнёт, так, что долго придётся фыркать и отплёвываться лунным серебром. Ему ведь неуютно стоять вот так, мокрым, на ночном ветру: всё тело колотит мелкая, едва заметная дрожь.       Лань Чжань положил руку поверх её ладоней, шумно вздохнул и опустил голову.       — Я сам.       — А? — Вэй Юн даже не поняла, о чём он; её руку чуть заметно сжали. Лань Чжань говорил медленно, как будто через силу и на чужом языке:       — Поставил клеймо.       Больше они не сказали ни слова.