Чёрный нефрит

      Город И, укутанный туманом, остался позади, но Вэй Юн снова и снова вспоминала, как её сын, всегда казавшийся ей примером сдержанности и достоинства среди товарищей, кинулся навстречу фигуре в тумане, словно разом позабыл обо всех опасностях. Он ведь и прежде делал так: гнался за Призрачным Генералом с тем же огнём в глазах, с каким Цзян Чен, когда племянников не было рядом, смотрел на неё. Нет, что-то другое: он не хотел убить, напротив, спешил к Вэнь Нину, точно к дорогому другу…       Ответ она нашла почти сразу, когда ругала на чём свет стоит его безрассудство: один из мертвецов, затаившихся в тумане, лишь чудом не отсёк глупому ребёнку руку. Порез вышел поверхностный, но его хватило, чтобы Цзинь Лин заметался по их ненадёжному убежищу вспугнутым котёнком. От него было мало проку, и Вэй Юн взялась перевязать сына сама, беспрестанно ворча при этом:       — Как так можно! Вроде бы в Облачных Глубинах адептов учат осмотрительности, сдержанности и так далее… Уж точно они не одобряют, когда кто-то рискует жизнью ради не пойми чего!       У Вэй Юаня от природы слегка изгибались вверх губы, словно он всегда улыбался, но тогда привычное спокойствие испарилось. Он крепко стиснул зубы, и что-то подсказывало, что отнюдь не от боли.       — Учитель Мо, боюсь, вы ничего не понимаете. Мой отец… я должен поговорить с ним!       Вэй Ан Ю сейчас не собиралась его разубеждать, да и не к лицу это было бы дурачку Мо, но внутри всё закипело.       — Я, конечно, не знаю наверняка насчёт отца, но отчего-то мне кажется, что твоя мать была бы тобой очень недовольна! Ты хоть представляешь, как ей пришлось мучиться, чтобы ты появился на свет?! — пробурчала она и посильнее дёрнула, затягивая повязку. Рана пустяковая, но пусть поболит — может, глупый ребёнок задумается над своим поведением.       Нет, он не задумался. Одно радовало: пока они далеко друг от друга, повстречать случайно Призрачного Генерала Вэй Юаню не придётся. И всё же эта настойчивость… беспокоила.        Силясь отделаться от навязчивых воспоминаний, Вэй Ан Ю попыталась сосредоточиться на перестуке дождевых капель, бьющих по крыше постоялого двора, где они остановились на ночлег. Как так вышло, что её сын, в остальном тихий и сговорчивый, здесь вдруг выказал знаменитое упрямство дядюшки? И ведь не попросишь ведь, чтобы разъяснил подоходчивее — зная Цзян Чена, можно легко утверждать: все слова, мыслимые и немыслимые, уже сказаны.       Решение пришло на ум неожиданно, и Вэй Юн обернулась к Лань Чжаню:       — Ты ведь был наставником А-Юаня в Облачных Глубинах? Тебя-то он послушает! Скажи ему, чтобы перестал гоняться за мертвецами, а то в другой раз он свернёт себе шею!       — Его тяжело винить.       Негодование как ветром сдуло, и на смену ему пришло безграничное удивление. Чтобы Лань Ван Цзи одобрил подобное безрассудство?! Вэй Ан Ю на всякий случай потянула носом воздух: алкоголем не пахло.       — Все сироты мечтают однажды встретить родных родителей.       — Безусловно, ты прав, вот только Вэнь Нин-то здесь при чём? — уже договаривая, Вэй Юн вдруг поняла и тотчас разразилась хохотом; когда за стеной заворочались, она торопливо зажала рот рукой и прислушалась. Но нет, незадачливый сосед, которому не посчастливилось остановиться у тех же хозяев, решил не тратить силы и уснул снова.       — Только не говори, что Цзян Чен… Нет, ведь не идиот же он! Хотя, если так посмотреть, то болван, какого свет не видел. Ну конечно, а кто ещё! — Выплёскивая хлещущую через край энергию, Вэй Ан Ю ходила по комнате туда-сюда, и точно не знала, хочется ли ей смеяться или, как в старые-добрые времена, отвесить кое-кому хороший сестринский подзатыльник. Сделать она не могла ни то, ни другое, и потому лишь продолжала бормотать под нос, как если бы была одна. Лань Ван Цзи следил за ней взглядом, не поворачивая головы, и вопросов не задавал, но она и без того поняла, что более ясный ответ не повредит.       — Вэнь Нин был моим другом, и только. А Цзян Чен… вот дурень! У него и доказательств-то не было, одни домыслы и слухи. Ладно малыш Юань, ладно крестьяне, которые в глаза меня не видели, но ты… Вот скажи, как можно было в такое-то поверить?! Какая фантазия нужна, чтобы выдумать, будто я и Вэнь Нин…       — Кто?..       Сперва показалось, что всё же ворвался в комнату сосед — голос был хриплый, севший, как у только что проснувшегося. Но затем Вэй Юн сообразила, что перебил её Лань Чжань. Он всё так же стоял у окна с прямой спиной, но в глазах, всегда холодных, будто подёрнутых пеленой равнодушия, бушевал пожар.       — Брось, как будто это сейчас важно — столько лет прошло! — Вэй Юн отмахнулась: рассказывать благонравному спутнику о проведённой невесть с кем ночи и хотелось меньше всего. Да, не будет долгих назидательных речей, но хватит и одного ледяного взгляда, стоящего пары сотен нотаций Лань Ци Жэня. Лань Чжань, не слушая, шагнул навстречу, качнулся, точно пьяный:       — Кто его отец?..       — Не знаю я! — Вэй Юн в смутном беспокойстве отступила на шаг. — Цзян Чен… твердолобый идиот! Уж ему-то стоило бы задуматься — как будто лучше меня не знает, кто в ту ночь…       Лань Чжань шумно выдохнул и прошёл мимо без единого слова. Загрохотала, ударившись о стену, отодвинутая дверная створка, и Вэй Юн осталась одна. С мгновение она не шевелилась, ошарашенная его неожиданных уходом, но затем подскочила и кинулась наружу, восклицая на ходу:       — Куда ты? Постой, да погоди же!       Она решительно не понимала, что происходит: ведь не было сказано ничего страшного, ничего, что могло бы выгнать под дождь! Выскочив во двор, где за углом стояла бочка, в которую собиралась дождевая вода, Вэй Ан Ю осеклась на полуслове. Потому что Второй Нефрит ордена Гу Су Лань, благочестивейший из праведников, с чьего лица не сходило каменное спокойствие даже в минуты отчаяния, стоял у той самой бочки, сунув внутрь голову. Раньше он вёл себя столь комично лишь пьяным, и сердиться за то, что не дал договорить, как-то не вышло. Она подошла ближе.       — Лань Чжань, ты что это — удумал утопиться? — усмехнулась Вэй Ан Ю и потянула его за рукав. Он обернулся, побелевший сильнее, чем обычно, хватающий ртом воздух, словно действительно чуть не захлебнулся. Впервые, глядя в глаза, Вэй Юн вдруг увидела не привычный холод, а растерянность, непонимание — такие нереальные для него. Она не размышляла, иначе непременно бы промолчала, ведь так глупо было даже на миг поверить, что…       — Это ты? Приехал тогда в Пристань Лотоса?..       Лань Чжань дёрнулся и замер; плечи, всегда расправленные, устало опустились, и он склонил голову, пряча взгляд. Вэй Ан Ю выпустила его рукав, рот сам собой приоткрылся, и наружу вырвалось:       — Как тебя угораздило?..       Глупый вопрос — венец всех противоречий, что стремительно столкнулись у неё в голове. Она вспоминала Лань Чжаня — холодного, далёкого, так резко пресекавшего её «недопустимое» поведение и так редко теряющего контроль, и другого, того мужчину, который не сделал ей больно даже тогда, когда она ждала боли; кто, обладая полной властью, не посмел продолжить, пока она сама не позвала к себе…       Что-то ещё — шелест листвы, окрики Вэнь Чжао, и короткий поцелуй — первый в её жизни, подаренный легко и между прочим; тогда Вэй Юн и на минуту не задумалась бы, что этому жесту могли придать собственное значение. Прежде казалось, что Лань Чжань, если и испытывает к ней какой-то интерес, то возникло это чувство совсем недавно, после перерождения, после новой встречи. Что греха таить, подумывалось даже о другом: что ему всегда по душе были только мужчины.       Лань Ван Цзи не шевелился, точно окаменел; с мокрых волос капала вода. Вэй Юн хорошо понимала: он вспоминает всё, что было, все годы их знакомства и тринадцать мучительных лет после, и пытается осознать ту новую, неразрывную связь, возникшую между ним и мальчиком, выросшим на его глазах. Возможно, она понимала, как никто другой не смог бы. Ведь такая же нить, нет, прочный канат, сплетающийся из десятков воспоминаний, не так понятых, которым она когда-то не придала значения и легко отмела, связывал её с Лань Чжанем.       Для неё тринадцать лет были коротким, лёгким сном: полузабытье без тела, без времени, без усталости и боли; он — жил, глядя в глаза собственному сыну, которого считал чужим, и любил — уже тогда.       Всё это не укладывалось в голове, мысли выталкивали друг друга, и потому Вэй Ан Ю так же молчала, не замечая дождя и ветра: не удивилась бы, если б сейчас вовсе позабыла, как дышать. Возможно, следовало бы поговорить серьёзно, но на язык по привычке просились одни глупости:       — Значит… я была твоей хули-цзин*?       Неприкрытая боль в светлых глазах обожгла, и Вэй Юн замолчала. Положа руку на сердце, она и сама не знала, что об этом сказать и нужно ли говорить вообще. Поток мыслей, по-детски наивных, бессвязных, лился рекой — так же, как усилившийся ливень.       «Я рада, знаешь? Я так рада — малышу Юаню не придётся, если он пожелает заговорить с отцом, приближаться к мертвецу. Если захочет, я позволю ему поговорить с Вэнь Нином, но не сейчас, это было бы слишком опасно — не на глазах у Цзинь Лина, он непременно обо всём расскажет Цзян Чену. Ох, что же А-Юань подумает, и что мы ему скажем? Скажем ли? Лань Чжань, а ведь я в самом деле гадала, откуда, ну откуда в этом малыше столько спокойствия — а он, выходит, всегда был так похож на тебя. Цзян Чен, какой же ты всё-таки упрямый дурень»…       Из всего потока лишь одно показалось достойным того, чтобы прозвучать вслух, не показаться неуместным — и Вэй Юн заглянула в лицо Лань Чжаню, осторожно коснулась волос, отводя в сторону мокрые пряди:       — Пойдём назад? Здесь уж слишком холодно. И этот дождь… мы все промокнем.       Лань Чжань склонился навстречу, точно за поцелуем, но не коснулся. Тёплое дыхание на щеке становилось ровнее, тише. Рука легла на плечо, и Вэй Ан Ю захотелось зажмуриться покрепче, утонуть в сладком воспоминании. Она бы не возражала, если бы сейчас Лань Чжань завязал ей глаза.       И — если не думать о собственном мужском теле — не отказалась бы повторить.