Хитрости Эроса

Кажется, он не моргал минуты три, вспоминая все молитвы по пути к злосчастному клубу. Это была настоящая агония, настоящий выброс адреналина, что было скорее похоже на извержение вулкана. Кусает губы, безбожно бьёт по рулю, наверняка представляя в нём лицо того самого ублюдка, убить которого хотелось втройне сильнее. Он уже близко. Небрежно оставляет машину поодаль, наблюдая уже скопившуюся толпу у клуба в виде двух машин полиции и одной скорой помощи. Бежит к людям в белых халатах, что увозят на каталке хрупкое тело Алисы. — Она жива?! — не просто кричит, а по-настоящему срывает глотку, порываясь пройти к ней, но вот только сбежавшиеся на крик полицейские среагировали довольно быстро. — Скажите, что она жива… — Всё-таки проигрывает в неравной схватке, когда двое рослых представителей власти скручивают его на земле. На его отчаянные вопли и брыкание отозвался врач, по-видимому, пожалевший блондина. Мужчина лет тридцати пяти присаживается рядом с ним на корточки, вторя что-то вроде: «Мы сделаем всё, что в наших силах». Этого становится достаточно, чтобы начать утешать себя надеждой, и желать только одного: вырвать глаза того, кто это сделал. — Это он! — слышится крик из толпы, пока Глеб и двое полицейских не оборачиваются на источник. — Это он чуть её на тот свет не отправил! — крик становится явственнее, а его обладатель, спустя минуту, появляется в поле видимости. Блондин с усилием поднимает глаза, от чего вены сводит во всём теле. Тот самый призрак из прошлого. Тот самый, кого хотелось убить. — Я видел, как они устроили скандал посреди улицы, после чего он ударил её ножом… — Ах ты гребаный гандон! — Сименс без трудностей вырывается с оков, как буря, надвигаясь на виновника «торжества». — Слышишь, я сделаю всё, чтобы ты сгнил в тюрьме! — хватая того за ворот рубашки, Глеб прокричал ему в лицо, что есть мочи одним ударом отправляя того в нокаут. А дальше он беспрепятственно позволяет полиции вновь скрутить его по рукам, цепляя железные оковы на запястья и ведя к машине. Сверлит взглядом заклятого врага, позволяя настоящему огню ярости загореться в глазах. Это не последняя встреча. Он отомстит. Обязательно отомстит, как только окажется на свободе. И он уверен, что до их встречи осталось всего лишь несколько дней. *** Если это рай, тогда почему мне так больно? Зрение просыпается раньше обоняния, поэтому я слабо приоткрываю глаза, поражаясь тому, насколько вокруг светло. Неужели я и правда умерла? — С возвращением… Ах, нет. Жизнь вернула меня восвояси. Неспроста же, витиевато улыбаясь, в метре от меня стоит Макс. — Помнишь, что произошло, или мне пролить свет на минувшие события? — присаживается рядом, слабо хватая мою руку. То ли мозг дал защитную реакцию, то ли от этих самых событий меня пробирает на слёзы. Как же, чёрт возьми, больно. И плевать я хотела на эту саднящую рану внизу живота, плевать я хотела даже на сидящего рядом брюнета. Мне хватает несколько секунд, чтобы почувствовать тепло его ладони, и этого достаточно, чтобы тело дало ответную реакцию, в сию секунду покрываясь мурашками. Снова ком подходит к горлу, снова мне хочется разрыдаться подобно ребёнку. С каких пор я стала такой сентиментальной? Ах, да. Наверное, с того самого дня знакомства с блондином. Вспоминаю былое время, усмехаюсь даже. Мне бы только вернуться в тот день, когда я с ужасом узнаю, что этот заносчивый засранец станет моей нянькой на две незабываемые недели. Вспоминаю ещё, как после просмотра фильма ужасов я прокралась к нему в кровать, потому что боялась спать одна. Остановите меня, прошу! Вспоминаю одну из вечеринок в доме Макса, когда я с трудом, под влиянием градусов, сфокусировала взгляд на этом сучоныше, когда он, не отрываясь от страстного поцелуя с какой-то шваброй, умудрился мне подмигнуть. Хватит, уйди из моей головы! В тот самый день во мне разгорается настоящая агония. Я уже молчу про неистовое желание, которое он породил во мне одним своим… Да всем, мать его. Хотя, я всё пытаюсь переубедить себя, что виной тому было ядерное шампанское. Господи, если ты слышишь, то сотри мне память. Чего стоят только воспоминания о походе в кино, или же бессонная ночь в его машине, когда от наглухо пропитанного запахом никотина салона даже рябило в глазах, но нам не мешало это. Боже, верните мне это время… Как следствие, я просто не выдерживаю от нахлынувшего потока воспоминаний, что сыпятся из закоулков памяти. Не хочу плакать, но слезы уже в беспрепятственном потоке скользят ручьём по щекам. Чувствую, как они обжигают кожу. Макс под боком щебечет что-то успокаивающе. Слушаю вполуха, не придавая значения. Моя истерика прекращается только с приходом медсестры, которая вкалывает мне порцию снотворного, чтобы восстановить силы. *** Макс не решается ещё минут пять покидать палату, терпеливо дожидаясь отхода шатенки в бессознательность. И он дожидается, напоследок одаряя её своей улыбкой. А после он нехотя отпускает её руку. Поднимается с места и выходит в коридор, где за всей этой картиной наблюдал Морт, сквозь едва зашторенное окно в палату. — Скажем ей? — вскользь интересуется Макс, дублируя позу парня, ровно также уставляясь на спящую девушку. — Про то, что его загребли? — вторит очевидное, не перемещая взгляд, только постепенно надевая на лицо недобрый оскал. — Не-е-т, — предательски тянет гласную букву, оттягивая уголки губ вверх. — Она ничего не должна узнать о нём… На секунду показалось, что он говорит это самому себе, продолжая пялиться на мирно сопящую Алису, улетая мыслями куда-то далеко в себя. *** Сказать, что мне приходилось коротать дни в больнице в одиночестве — соврать себе же. Эти двое, в лице Макса и Славы, попросту не давали мне покоя в одиночестве, пребывая ко мне по очереди, как по расписанию. Хорошо это или плохо, я так и не поняла. Но только на душе всё ещё плотно лежал неприятный осадок, и когда дверь за одним из парней закрывалась, я мило провожала их улыбкой, и, как им казалось, мирно засыпала на этих мягких подушках. Только вот улыбка пропадала сразу же, стоило выключиться свету и закрыться двери. Я зажимала рот ладошкой и давала волю нахлынувшим чувствам, что в виде слез выходили наружу. И все это затягивалось до первых лучей солнца за окном. Дальше по накатанной. Отчего эти слезы? Не знаю. Точнее, знаю, но просто отказываюсь принимать. Где бродила эта белобрысая голова, я не имела никакого понятия, а спрашивать у парней — то же самое, что и придумать самой, где его черти носят. Впрочем, возможно и я шла на поправку, ведь проще было думать, что минутное помутнение ударило в голову сразу нам обоим. Да и к тому же в ход шла четвёртая неделя, а от него ни слуху, ни духу. «Да пошёл ты к чёрту». Возвращаюсь в реальность, вроде даже начинаю здраво мыслить. Поэтому строго настраиваю себя на следование плана. Всё-таки, завершить когда-то начатое было нужно, да и я просто не могу спокойно смотреть в глаза Максу. Не люблю долгих прощаний, к тому же после двух прожитых лет вместе. Правда, сейчас мне казалось всё вдвойне тяжело, ведь дальше придётся идти без помощи… Чёрт бы тебя побрал, вон из моей головы! Видимо, в какой-то момент я попросту довожу себя до ручки этими пустыми доводами и моим любимым самокопанием. Да здравствуй паранойя. *** Веки смыкаются от хрен откуда взявшейся усталости. Кидаю привычную улыбку уходящему Максу и отправляюсь в сон. Не знаю, сколько проходит времени, но я раскрываю глаза довольно резко, не понимая, отчего проснулась. Вокруг всё та же ночь, всё та же тишина, которую разбавляют проезжающие машины на улице и гудение старых ламп в коридоре. Тру ладонями лицо, пытаясь сесть и обдумать завтрашний день. День выписки. Поэтому я с какой-то отрешённостью и тоской смотрю на эти стены, где прошёл почти месяц моей реабилитации. Снующие по больничным коридорам медсёстры мешают думать. Но сейчас тело охватывает неведомое чувство. А у меня отчего-то ощущение такое, словно далеко не медсестра сверлит меня взглядом из чуть приоткрытой двери. Я даже не улавливаю тот момент, когда эта самая дверь открывается. Господи, когда это уже прекратится?! Когда после его долгого отсутствия перестанет останавливаться пульс? Когда, чёрт возьми, он прекратит пугать меня одним своим появлением?! Жаль только, что это в мыслях, ведь на деле мне просто хочется его обнять и не выслушивать оправдания его пропажи на целый, мать его, месяц. — Опять вырубил охранника? — о да, Алиса, Оскар тебе, за тупость, разумеется. Его не было четыре недели, а тебя и вправду волнует только это?! Идиотка. Только, кажется, я забываю, кто передо мной. Ведь мне, как никому другому известно, что эта бестия умеет мысли читать. Но он молчит, только дверь изнутри на щеколду закрывает, от чего я уже напрягаться начинаю. — Может, скажешь что-нибудь? — всё ещё с опаской, но менее настороженно. Кажется, он прочёл в моих мыслях то, о чём я вообще не должна думать. Я лишь должна, как истинная леди, отвернуться от него и надеть каменное лицо. Но, чёрт возьми, кому я нахрен тут должна, когда этот сучоныш плавно двигается ко мне, попутно снимая с себя ветровку? Правильно, никому. Только главное не забыть ещё раз десять провести самоанализ и подумать, а правильно ли я делаю, что осознанно отдаю себя во власть инстинктам. Да, точно. Запишу в ежедневник.  — Ты даже не представляешь, как я этого хотел… Ох, ещё как представляю. Особенно сейчас, когда от твоего голоса прям таки ноги сводит. Не знаю почему, но улыбка так настойчиво на лицо лезет, после чего Голубин её сразу же дублирует. Ну вот почему ты такой? Наваливается сверху, осторожно целуя в губы, пока мои руки бессовестно изучают его спину под футболкой. Между тем, вырисовывается одно ма-а-а-аленькое «но» — когда расплывшийся мозг снова соберётся в кучку, я не смогу списать эту ночь на грёбанный алкоголь. Да пропади же оно всё пропадом, если того требует сама судьба. На несколько секунд отрывается от моих губ, уставляясь прямо в глаза, а точнее в саму душу. Медлит, словно издевается, заставляя желанию нарастать. И это желание достигает своего пика, когда я слышу его шёпот, сквозь негу подступающего блаженства: — Я скучал. Ненавижу тебя, Голубин…