Тонкая стена

Все прекрасно знают тот запах, что гуляет по поликлинике. Некая дурная смесь спирта, едких препаратов для сердечников и хлорки. Даже подступает небольшая ностальгия по тем временам, когда был сезон ОРВИ и ты вместе с матерью шел к педиатру за справкой для школы, что вышел на больничный. Небольшая тошнота от того, что мало поспал, этот запах, детский плач, шуршание бахил… Но вот, ты уже оперившийся птенец, покинувший родное гнездо, стоишь совсем один среди пожелтевших лиц, противных мокрых покашливаний, среди того же шуршания бахил, но уже не такое размеренное и мягкое как в детстве: скорее нервное, торопливое, даже гневное. В маске трудно дышать, она вся мокнет и пропитывается лекарственным запахом. Ждешь и ждешь, но вот чего?        — Сейчас ему нужен покой, так что давайте не долго, — медсестра вышла из палаты, даже не смотря в сторону Смородова.        — Хорошо, — Рома был немного недоволен подобной дерзостью в свою сторону, но сил на возражения он не хотел тратить: нужно приберечь их для разговора.       Яркий холодный свет больно ударил по покрасневшим глазам, и мигрень прошла резкой болью от одного виска к другому. Голова немного закружилась, но Смородов смог удержать себя на ногах. «Не хватало еще откинуться посреди палаты»: Рома себя немного этим мотивировал. Спазма прошла, взгляду вернулась ясность и вот картина: койка, полуживое тело, средство искусственной вентиляции легких, старенький кардиомонитор, который иногда мигал, и на мгновенье человеку могло показаться, что пульса нет, но видимо медсестры уже к этому привыкли.        — Даже немного помыли… — Рома почувствовал неяркий запах хозяйственного мыла, — знали суки.        Его рука крепко сжала руку Шевченко. С такой силой о жал запястье, словно пытаясь его разбудить, но не выходило. Зубы сами потянулись к тонкой коже: горе затуманило разум. Челюсть сжималась за счет всех оставшихся сил, кровь тонкой струйкой скатывалась по руке на простынь, смешиваясь со слезами. Что он делал? И зачем?       Холодные потные ладони потянулись к глазам: он хотел их открыть, даже если Шевченко не понял бы что он видел. Рома хотел в последний раз увидеть живой, светящийся взгляд, что встречал его когда-то давно, в те времена, когда летние ночи были бесконечны, а солнечные дни летели, словно ураган. Но они не считали времени и сил, денег и проблемы: они жили в прекрасном мире, полном надежды на будущее завтра, что ночью будет тепло и без мошкары, что можно будет открыть окно и сидеть так до самого рассвета…        Он еще долго ругался с сотрудниками больницы. Рома не хотел уходить из палаты, держался за койку, что есть силы, пока хрупкие медсестры оттягивали его от Шевченко. Их полупрозрачные руки никак не смогли бы удержать такого медведя, так что было решено вколоть пару кубиков снотворного. Главврач бежит по коридорам с полным шприцем вещества, медбратья и -сестры расступаются, зная, что попался сложный пациент.        Он в последний раз смотрит на него. Пусть он в маске и больничной одежде, но Шевченко все также был прекрасен, особенно в лучах солнца. Смородов бросил взгляд на окно, и на мгновение ему послышался ветер, такой какой был в то лето, когда можно было не спать.