Тонкая стена

Утро. 2 сентября

      Ох, как же прекрасно звенят колокола в канун Пасхи и других христианских праздников. Все отдельные звуки собираются в единое целое, окутывают своей целительной песней не только стены храма, но и близлежащие сооружения. Это благоговейное волнение, единство с народом, с Богом. Ты чувствуешь невероятную любовь и благодарность за то, что ты существуешь, имеешь возможность сейчас стоять здесь, осматривать фрески и позолоченные стены церкви, вдыхать запах, исходящий от свечей, бабушкиных платков, специального праздничного хлеба и дыма кадила. С каждым ударом колокола захватывает дух, словно в помещении не хватает воздуха…       Вообщем, в головах у 11 «А» звенело так же, как и в Пасху. Только ни запаха свечек, ни кадила они не чувствовали. Головная боль раздирала мозг, а тошнота изводила желудок. Лица были желтые, под глазами будто было безоблачное летнее небо — такое голубое, словно чистое горное озеро.       Сказать, что Шанина была удивлена, — это ничего не сказать. Как раз первым уроком был русский язык, так что она была первой, кто увидел их измождённые и сонные лица. Не было около половины класса, и нам остается только гадать, что стало с этими беднягами.        — Я, так понимаю, вы хорошо провели вчерашний день… — на секунду запнувшись, она снова оглядела класс и увидела еще больше «цветных» лиц: помимо желтых, были синие и белые, а расцветка синяков под гласами менялась во всей палитре зелено — фиолетовых оттенков, — Но если вы пришли на занятия, так будьте добры вести себя надлежащим образом и вести записи на уроке.       Шевченко пропускал все слова мимо ушей. Ему было все равно будет ли в его обгрызенной тетради конспект или нет. Будет ли ему хорошо сегодня или нет. Доживет ли он этот день или нет. Старые «Монархи» почти расклеились, так что по ногам гуляла осенняя уличная вода. Рубашку он так и не снимал со вчерашнего дня: она вся пропитана потом, кровью и алкоголем (Она была черной, так что за кровь можно было не опасаться). Но брюки были чистыми, и на том спасибо.        — Шевченко! Не наглеем. Если не пишешь, то подними хотя бы голову с парты, — Светлана Борисовна прервала интереснейшую речь по электродинамике.       Физику Рома не особо любил, но сказать, что ненавидел, тоже нельзя. Многие темы пересекались с химией, которую Шевченко любил всей душой.       Кстати физика была третьим уроком, а перед ней была литература. Если с нее класс не мог уйти, так как, думаю, во всех школах русский и литературу ведет один и тот же учитель, то с физика запросто. Так что на уроке сидело всего десять человек. Ничего необычного: некоторых рвало на переменах в школьном туалете. Даже те, у кого были проблемы с сосудами, умудрились напиться. Им не хватало салфеток, чтобы заткнуть льющийся из носа фонтан. А самые стойкие умудрялись вести конспект. Удивительный 11 «А»!       Смородов тоже сидел там, в ряду тех, у кого лицо было салатовым. Но сил хватало на поднятие головы или руки: нужно было выбирать что-то одно. Мысли были мутными, глаза плаксивыми и красными, а с лица хлопьями слезала кожа: в деревне солнце было безжалостным, а из защиты от его была только сметана или свиное сало. Ему хотелось просто зарыться в одеяло, абстрагироваться от мира на денек — два, чтобы прийти в себя, отдохнуть по-человечески.       Как подросток объяснит родителям, что у него жесткое похмелье и что он не сможет даже дойти до парадной двери без помутнения в глазах? Ах-ах, никак! Профильный класс забавляла беготня «А"-шек до туалета и обратно. Им было приятно видеть, насколько жалки эти пьяницы, как от их глупости у них в головах звенят колокола, а ноги иногда не слушались и подводили хозяина на полпути до кабинки. Профильные не были такими уж крысами, просто в их жизни, кроме подготовке к экзаменам по физике и информатике, ничего интересного не происходит. Хотя эти предметы сдает буквально 4-5 человек из 13. Остальные же сдают обществознание, а есть и такие самоубийцы, что выбрали биологию, химию или историю. Жалость пронзает мое сердце за них… Мы отошли от темы.       Со своим состоянием Смородову было лучше наврать, что у него пищевое отравление. Как раз позеленевшее лицо подтвердило бы такое предположение. Но он решительно направился в школу с определенной целью: поговорить со Шевченко. Тело и конечности откликались через раз, но ум и язык сохранили ясность, несмотря на ужасную мигрень. Рома так и не смог распознать ту эмоцию, что возникла вчера при происшествии. Он испытывал и злость, и жалость, хотелось плакать и тут же забить друга ногами. Похоже это было на психоз, что происходит у трехлетних детей: личность только формируется, но ребенку уже нужно показать свое «Я» и проявить характер. Только недавно кричал, а сейчас уже жует слюни. Потопал ножками и улегся спать. А Рома только подумал о своем состоянии, скандал при всех был не кстати.       Урок физики был окончен. Спазма облегчения прошлась волной по всему классу. Светлану Борисовну это задело: женщина поспешила уйти, не забыв оставить, конечно, гору домашней работы.       Решение уйти домой после третьего урока было единогласным. Оставшиеся 10 титанов зашли в школьную раздевалку: музыка из колонок еще больше разрывала уши, запах сигарет через нос пробирался до самого мозга. Мало кто любил малышню, что сидит целый день в раздевалке на первом этаже. Все неопрятные, в расклеивающейся обуви, они строили из себя самых крутых, популярных и нужных людей. На самом же деле эти дети, достигнув совершеннолетия, будут выставлены за дверь, а то и раньше. Им останется идти только по двум дорогам: доживать свою жалкую жизнь за кассой какого-нибудь дешевого киоска или спиться. Мало кто сможет вырваться в люди, добиться что-то в жизни, так как ни поддержки родителей, ни знающих друзей у них нет. Этих людей жалко, так как они живут в пучине отчаяния и ненависти своих родителей к жизни. Как человек, который не видит смысла в своем существовании, может воспитать личность? Проще дойти до ближайшего магазина, купить пару бутылок и отключится на пару суток, пока ребенок живет своей жизнью.       Кто-то из «А» толкнул восьмиклассницу. Конечно, случайно, но та восприняла это как акт неуважения к ее персоне, так что в лицо полетел смачный сгусток содержимого рта. Весьма искусно был сделан «выстрел». Видно, что практика у нее была ежедневной. Весь в гадкой слизи, Дюжилов, обычно заторможенный, резким шагом приблизился на метр и с размаху ударил ее по плечу, ведь он джентельмен и не хочет, чтобы малышка лежала 2 недели дома с сотрясением или переломом. Скажу обобщенно: началась драка.       Весь дивизион малолетко заступился за обиженную подругу. Маленькие и резкие, они приближались к Александру. Рома подумал: «Вот оно. У меня есть шанс!» Пока Дюжилов отражал атаки плевков и слабеньких ударов, Смородов подошел к Роме и, не говоря ни слова, повел его обратно на первый этаж к мужскому туалету. Шевченко осталось только подчиниться, хотя его недоумению и недовольству не было предела.        — Ты че? — это все, на что хватило Шевченко, прежде чем он с тяжелым вздохом сел на скамейку около 16 кабинета.        — А вот «че»: рожа у тебя, как слива, весь дрожишь постоянно. У тебя явно что-то не так… — Смородов прекрасно знал в чем дело, но не хотел вскрывать карт раньше времени. И вдруг подумал: " Если он мне друг, пусть тогда сам скажет "        - Ты хочешь знать? Прекрасно! Тогда слушай. — Шевченко нужно было переводить дух через 10 секунд активной речи. Он почувствовал как сердце запрыгало, нагрудный напульсник запищал: «превышен предел». В глазах темнеет, все тело стало очень тяжелым. Сознание начинает отключаться, и последнее, что видит Рома — ярко-голубые плачущие глаза.

***

      Скорая подъезжает к воротам школы, сирены звенят на всю улицу. Дети выбегают через пожарные аварийные выходы, чтобы понаблюдать за происходящим. Двое учителей выносят Шевченко на носилках. Их искали минут 10 — нашли в кабинете ОБЖ, за полуразвалившийся манекеном для отработки сердечно-легочной реанимации. К слову, как раз сейчас она пригодилась Роме. Его грузят в карету, и среди всех вышедших, только одни глаза питают настоящий страх и отчаяннее.        — Поговорили…