Study with me

— Я хочу убраться, выкинуть все лишнее и начать учебу. Юнги возвращается домой с диким взглядом и непонятно откуда взявшимся воодушевлением и силой. У него перед глазами стоит тот мальчик из парка. Незнакомец и Он, они… Они одинаковы. Юнги словно встретился с Ним, теперь уже призраком из солнечного, прекрасного, но безвозвратно утерянного навсегда прошлого, и эта встреча послужила удивительным толчком. Возможно, теперь Юнги хочет жить чуточку больше.  — С тобой все в порядке? Хосок волнуется. Он не понимает, что происходит, и хочет оградить друга от прошлых нервных срывов и долгих, мучительно болезненных истерик, биения в конвульсиях, сорванного голоса и жалкого, практически предсмертного хрипа. Он видел их, и он не хочет видеть снова. Юнги в ответ утвердительно мычит. Хосок не знает, как расценивать такой ответ, но пока Юнги чувствует хоть что-то, пока он не тонет в пучине безразличия и темной, ему одному доступной и адресованной глухой муки, пока он проявляет хоть какую-то активность и подает хорошо зашифрованные, но все же сигналы о том, что еще жив и может сражаться, Хосок будет рядом. Всегда. Они старательно вычищают всю квартиру. Юнги лично проходится тряпкой по грязному полу и выкидывает залежавшееся на дальних полках больших истуканов шкафов старье. Хосок только помогает, смахивая пыль и открывая окна, проветривая помещение. Дышать становится легче, силы тратятся с умом, и пришедшая в конце этого дня усталость по окончании уборки ощущается чем-то приятным.  — Чай?  — Просто воды. Юнги тяжело дышит, когда наконец опускается на стул на кухне. Хосок плюхается рядом с ним и наливает в два стакана немного спасительной жидкости.  — Легче?  — Хочу пробежать стокилометровый кросс.  — Прости, но это уже без меня. Хосок легко смеется. Юнги улыбается ему в ответ. Чон рад, он так давно не видел эту улыбку.  — А завтра…  — Завтра пойду и отнесу последние документы в универ. Кстати, спасибо, что договорился. Без связей бы меня не взяли, тем более, начало учебного года через три дня. Они легли спать в одной комнате. Юнги настоял. Сказал, что не хочет сейчас оставаться один. Хосок не против. Он рад сделать все возможное, лишь бы тот только больше в себе не замыкался и не кривился от ноющей боли. Эта картинка отпечатана у Хосока на обратной стороне век. Он хочет сменить такую страшную татуировку миновой ослепительной улыбкой.  — Тебе не было грустно? — спрашивает Юнги, когда они лежат в его комнате на его кровати. Хосок отказался двигаться ближе, не желая нарушать чье-то личное пространство, поэтому примостился у края, грозясь свалиться на пол, разбудив гулким стуком как-нибудь посреди ночи, но пока он просто лежит, терпя не особенно сильные неудобства, и отвечает, тщательно подбирая слова, но стараясь того не показывать и не медлить с ответом.  — Было порой, — Юнги спрашивает, как он жил тут один. Хосок не хочет говорить, что плохо, потому что лучше, чем Мин, но он не хочет говорить, что хорошо, потому что боли было много. — Когда долго живешь один, да еще и теряешь лучшего друга, с которым был знаком с самого детства, то… Не до особого веселья.  — Прости.  — Не твоя вина. Так было нужно.  — Нужно было исчезнуть? Бросить? Пострадать?  — Не так трагично. Просто на время подумать только о себе и дать время пройти своей боли.  — Не помогло.  — Да… Иногда не работает, — Хосок смотрит в окно, на луну, различимую за тканью неплотных занавесок, и немного молчит, перед тем, как снова заговорить. — Были моменты, когда я не был один.  — Нашел себе друзей?  — Не знаю, кого ты считаешь друзьями, и могу ли я так их назвать, но было, да, впрочем, и есть у меня два человека, которые позволили совсем не загнуться.  — Это хорошо. Стоит находить заме…  — Они не замена, — резко перебивает Хосок. — Тебе бы замены я не нашел. Искать не стал бы, даже пытаться. Юнги ловит хосоков взгляд и тоже смотрит в окно. Хочется курить и отчего-то снова плакать.

***

 — Ты уверен, что принял верное решение? Возможно, ты еще можешь все изменить…  — Уверен. Не вижу смысла продолжать учиться на экономическом, когда душа тянется к искусству. Юнги учился на экономическом факультете, как хотел того его отец, и, вообще-то, должен был идти уже на четвертый курс сейчас, но ему надоело мучиться. Слишком много боли и отчаяния, слишком много было сделано не так, неправильно, неверно, и позволить себе допустить еще одну ошибку, близкую к роковой, получить ту профессию, на которой потом он же и загнется, погубив свою молодость, рвение творить и душу, Юнги не имеет права. На деле, если бы не Хосок, Мин бы ничего не поменял. Доучивался бы там, на экономическом, занимаясь тем, что совершенно неинтересно, и растрачивая впустую свою жизнь, но друг настоял на том, чтобы задуматься всерьез о переводе, предложил его кандидатуру ректору, едва не насильно вытребовал отправить по почте сканы нужных документов и… Юнги теперь здесь. Он поступил, пойдет на первый курс факультета искусств и начнет все сначала. Так должно случиться. Начало. Новая жизнь. Вообще-то, Юнги даже почти не надеется. Он живет надеждой Хосока, но последний так энергичен и уверен в правильности сделанного выбора, что… Пожалуй, и Хосоку, и себе нужно подчиниться. В последние дни Чон начал бояться. Все-таки, это он затеял этот перевод, втянул Юнги в мороку с документами… Сомнения стали грызть, но он удивился, когда услышал, что Юнги уверен. Он думал, что заставил, но, похоже, просто позволил сердцу Мина проснуться и достучаться до его разума.  — Я уверен. Это то, чего я хочу. Последние три дня до начала учебы прошли гладко. Огонь в глазах Юнги, что зажегся после встречи с таинственным незнакомцем (о чем тот, кстати, Хосоку ничего не сказал), поугас, утих, но жуткой грусти и миллиардов рвущей на куски боли, скомканной до размеров глазного зрачка, тоже поубавилось. Чон надеялся, что друг очнулся. Он все еще разбит, все еще потерян, но уже на верном пути. Хосок знает это, когда по-дружески, тепло и искренне целует в макушку, ободряюще улыбаясь. Он встречает улыбку Юнги в ответ. Она такая… Неправильная, искаженная. Но Юнги пытается. Хосок рад этим попыткам и ничего не говорит. Только кивает в знак того, что все получится. Немного странно идти снова на первый курс. Юнги, казалось бы, уже почти выпустился, мог пойти на нормальную работу, начать зарабатывать больше денег, чем в каком-то кафе, а тут он вдруг резко сменил род деятельности. Но это к лучшему. Работая по той специальности, он бы загнулся, дни бы стали серыми и скучными, он бы ненавидел свою работу и считал минуты до возвращения из офиса домой, а ему… Ему не хотелось. Руки тянулись творить. И Юнги будет творить. Официальности закончились быстро. Юнги плохо помнит свой первый день на экономическом, его совсем не волновало, что там говорит ректор. Здесь вышло примерно также. Юнги не сторонник всех этих торжественностей и формальностей. Слишком мало искренности, слишком много напускного величия и пафоса. Он лучше тихо и по-семейному посидит с Хосоком в кафе. Это ему запомнится надолго. В грандиозно организованном празднике в честь первого учебного дня нечего запоминать. Аудитория, в которой должна была проходить первая пара, заполнялась новыми студентами быстро. Юнги еле успел урвать себе местечко в задних рядах. Он кинул на парту портфель и со вздохом откинулся на стул, окидывая взором своих однокурсников. Странное зрелище. Все они тут в первый раз. Студенческая жизнь для них — что-то совсем еще новое, неизведанное, неопробованное. Надо ко всему привыкать, менять образ жизни, и все эти новички пышут готовностью работать, энтузиазмом, яркостью и желанием жить. Молодостью. Юнги немного завидует. У него такое ощущение, словно он учился без остановки целый год, и сегодня обычный день, кусок огромной, нервирующей рутины. Он чувствует себя не в своей тарелке здесь. Все вокруг так веселы и молоды. Юнги старше их всех на четыре, пять, а то и шесть лет. Да и жить, несмотря на недавнее озарение, как-то не особенно хочется.

***

Чонгуку порой говорят, что он псих. Почему-то это первое, о чем он вспоминает, когда просыпается и смотрит куда-то в одну точку на стене, а потом ненормально, оглушающе смеется. Иногда он задумывается о несправедливости. Спрашивает себя, почему у одних все в порядке, а других жизнь так потрепала, почему у одного все в порядке с головой, а у других искалечен и истерзан разум, но ответы не находятся, а вопросы задаются все реже и реже. Только копятся в черепной коробке как в потайной шкатулке, а Чонгук просто надеется, что они не заставят лопнуть это крошечное и, если честно, никудышное хранилище. Все у него идет не так, как надо. В термос наливается горячий кофе. Чонгуку нравится, как он согревает его желудок изнутри, а руки, держащие термос у самого горлышка, где тепло, снаружи. И пахнет тоже вкусно. Горечью. Почему-то кофейная горечь ассоциируется с болью. Чонгук улыбается каждый раз, когда думает об этом сравнении, думает, только ли это сравнение и принимает это, глотает как напиток боль, практически внутривенно. Речь о сравнении ли? Чонгуку нравится розовый. Розовый не для мальчиков, конечно, еще отец так говорил, но Чонгуку порой кажется, что его и вовсе не существует, а если зашло так далеко, то не все ли равно, мальчик, девочка? У души гендер не определяется, и плевать на пол, когда она болит. Розовые кеды и глупые шмотки почему-то делают легче. Чонгук вечно спасается иллюзией. Снова застывает в коридоре, зачем-то разглядывая свои руки. Чонгук, конечно, знает зачем, но не хочет говорить даже в мыслях. Просто рассматривает костяшки, сглатывая нервно и щурясь, автоматически и почти неосознанно прикидывая, сколько еще так сможет протянуть. Атмосфера в квартире такая темная, пугающая. Откуда-то находит внезапно жуткий, ледяной страх. Чонгук стоит в темном коридоре, и ему кажется, что из этой тьмы на него смотрят. Наблюдатель похож на того человека, которого несколькими днями ранее Чонгук нарисовал в парке. Он его боится. Кажется, что тень от чудовища растет, и вот-вот за чонгукову руку схватится другая, холодная, бледная и страшная, страшнее обычной смерти рука. Чонгук дрожит, вскрикивает и выбегает из квартиры. Монстр не исчезает никогда. Он неотступно следует по пятам, всегда сзади, всегда за ним, просто на свету становится как-то легче. Чонгуку нравится и хочется учиться. Он концентрируется на этой мысли, чтобы не думать о всяких ужасах. Его голова и так слишком сильно забита всяким хламом. Он пытается мыслить о чем-то более позитивном. У него на лице улыбка. Он сам не знает, как улыбается, когда идет по улице. Учеба. Новый учебный год. Поступление в институт. Чонгук поступил. Искусство. Он будет учиться, будет работать. Заниматься любимым делом. Думай об этом, думай об этом. Чонгук будет, будет… Чонгук будет, если не умрет.