Study with me

Юнги был уверен в том, что все будет по-другому. Дом. Родные места, каждое из которых навевает воспоминания. Другой, знакомый сердцу воздух. Что-то точно должно было встрепенуться, там, глубоко внутри, хотя бы что-нибудь, должно было затрепетать, оказавшись на этой земле, почувствовав ее под ногами, но ничего. Внутри все молчит. Могло ли быть иначе? Юнги уверен, все убито. Напрочь, жестоко и безвозвратно. Еще восемь месяцев назад. Иногда кажется, что это было что-то сродни выдумки а-ля ханахаки, а Юнги просто лег под нож, позволяя высосать из себя все чувства. Кусочек прошлого стерся из памяти, его нужно чем-то заполнить, и Юнги позволяет себе обманчиво считать, что так все и было. Что он сам выбрал это. По своему желанию так живет. От этого не так больно. Юнги прилетел пятнадцать минут назад. Аэропорт кажется чужим, хотя он так часто здесь бывал и выучил едва ли не каждый квадратный метр. Все прошлые полеты стали резко полетами в никуда, потеряли хоть какие-то краски и смысл. Юнги угрюмо усмехается, вспоминая молодость и свои «путешествия». Глупо. Как все было бессмысленно и глупо. Машина должна стоять у входа. Юнги готовится. Он тяжело вздыхает, не в силах выйти на парковку. Мотает головой, пытаясь сбросить вдруг сковавшие его цепи, цепи неуверенности, нежелания с кем-либо контактировать, жить вообще и дышать этим воздухом, все здесь действует на нервы, в тисках сжимает сердце и медленно вытягивает воздух из почерневших наверняка от сигаретной дряни легких. Такое состояние не замечает никто. Никто из тысяч прохожих, некоторые из которых даже умудряются задеть застывшего посреди коридора Юнги. Им не понять, что у него внутри взрываются бомбами органы, устилая все кровавыми ошметками, а голова болит, воспоминания крошат мелко и яростно. Последствие выдуманной операции после выдуманной болезни вдруг становится призраком. Что такое борьба внутри одного-единственного человека по сравнению с всеобщей раздутой из глупости трагедией? Хосок должен ждать у входа. Парковка. Юнги не готов с ним встречаться. Не готов давить из себя улыбку. Хосок не понимает, никто не понимает, никогда не поймет. Зачем Юнги должен мучаться, почему не бежать? Сзади вырастает тень, а на плечо ложится рука. Юнги чувствует телом, что она теплая, и ежится. Молчит. Только смотрит вперед и вдруг осознает, что стоит, облокотившись о стену лбом, и тяжело дышит, чем обращает на себя полные недоумения и удивления взгляды. Но какое ему дело до взглядов, когда из-под ног уходит земля, а вокруг, везде, даже внутри, везде — паника? Юнги думал, Хосок будет улыбаться. Он делает это всегда. Но Хосок не улыбается. Юнги кажется, что он смотрит с пониманием. Смотрит и молчит. Он ведет его в машину. Юнги только смотрит себе прямо под ноги, концентрируясь на том, что не споткнуться, потому что все тело дрожит. Легче становится только в салоне. Он расслабляется немного, облокачиваясь о мягкую спинку кресла и глядя прямо перед собой. Перед ним ряд машин на все той же парковке, еще какие-то люди снуют и снуют… Хосок с шумом опускается на сиденье рядом, машинально кладя руки на руль автомобиля, а потом поворачивает голову, долго, пронзительно смотрит и наконец говорит:  — Привет. Голос такой неестественный, но Юнги слышит в нем хосоково. Он поворачивает голову в ответ, цепляясь за внезапные отголоски резкой, таящейся в глазах друга боли, и так же неестественно улыбается и отвечает:  — Привет.  — Юнги… Хосоку о многом хочется спросить. Их разделяли тысячи километров и сотни дней. Все, что связывало — тонкая ниточка на запястье. Даже не на запястье кого-то из них. Они не общались, только две недели назад вышли на связь, по СМС. Точнее, Юнги вышел. Хосок писал, но натыкался на игнорирование. Юнги так было легче.  — Поехали домой?  — Ты в порядке? — Хосок заводит машину, но не отводит взгляда от напряженного парня на соседнем сиденье. Тот ограничивается кивком. Хосок только негромко вздыхает. Юнги всегда кивает головой, когда не хочет говорить правду. Он мог бы солгать, сказав тихое «Да», но лгать не в его вкусе. Принципы. Дорога получается тихой и серой. В Сеуле утром было солнечно, но теперь дожди. Юнги наблюдает за каплями, вниз стекающими по оконному стеклу. Хосок ведет машину, негромко шумит двигатель. В ушах — все еще голос. Не свой и даже не Хосока. Хосок любезно берет из рук Юнги сумку, чуть приподнимая краешек губ, когда они останавливаются перед каким-то зданием. Юнги не помнит, был ли он здесь, а Хосок не напоминает ему, просто оба знают — он тут живет.  — Проходи, чувствуй себя как дома, — говорит Чон, почти неосознанно генерируя стандартную фразу. — Обстановка не совсем такая, как… В последний раз. Я живу тут довольно долго и кое-что поменялось, но не переживай, я съеду. Все станет как раньше, если ты не хочешь ничего менять. Юнги не отвечает. Только осматривается. Он знает, что прямо перед ним две двери. Одна ведет в комнату Хосока, другая — в его комнату, поверни налево — ванная и туалетная комната, а в конце — кухня. Стоит протянуть руку чуть левее, нажать на клавишу, и загорится свет, а куртку можно повесить на крючок с правой стороны. Юнги все это знает. Откуда? Ему не верится, что он здесь жил. Не верится, что такое возможно. Остыло. Все остыло очень давно.  — Я скучал, — говорит Хосок, когда ставит перед Юнги кружку с зеленым чаем и касается губами своей. Юнги всматривается в его черты лица и ничего не говорит.  — Хен, я хочу, чтобы ты был в порядке, — Хосок хотел сказать совсем не это, хотел солгать, сказать неправду, не переходить на запретные темы и не давить на больное. Не вышло. — Я ведь… Ты же мой… Хен…  — Оставайся, — вдруг говорит Юнги, и его голос хриплый, словно чужой, не свой. — Не переезжай. Хосок удивленно вскидывает брови. Его губы дрожат. Когда он обнимает Юнги, он плачет и чувствует соленую теплую влагу на своих плечах в ответ.

***

Чонгук чувствует слабость в теле, когда оказывается в парке после интересной лекции, пролетевшей буквально за один миг. Он сидит на скамейке, на небе — только-только пробившееся из-за темных тучек солнце, а на дороге — лужи, отчего тряпичные кеды парня совершенно промокли. Ногам прохладно и неприятно из-за влаги, но Чонгук только наслаждается запахом недавно прошедшего дождя и мотает пострадавшими ногами. Мокрые кеды ярко-розового цвета, а на лице у парня — странная, глупая улыбка, почти как у помешавшегося, в зубах он держит карандаш, а руки копаются в потемневшем от времени не то розовом, не то рыжеватом портфеле. Рядом со скамейкой — поблескивающие каплями дождя небольшие и аккуратные елки, около которых — красивый черный и причудливо изогнувшийся, почтительно склонившись, фонарь. Сейчас день, но он почему-то светит. Чонгуку больно, но он улыбается. Его внутренности скручивается в узелочек. Он смеется. Карандаш скользит, танцуя, по шершавой бумаге. Глаза горят, в них сокрыто вдохновение, а Чонгук… Чонгук просто рисует, ощущая, как свежий воздух дурно наполняет глупые легкие. Получается что-то странное. Страшное. Чон смотрит удивленно на свое собственное творение, пугаясь того, что нарисовал. Большие, выпяченные, круглые глаза, призыв о помощи в них, жидкие, редкие, черные волосы, губы сухие и бледные, из еле-еле приоткрытого рта идет кровь… Чонгук пугается, вздрагивает и рвет рисунок, прогоняя ужасное видение. Кусочки листа опадают на землю, промокая, а парень подскакивает с места, хватая вещи и срываясь на бег. Чуть было не начавшуюся истерику и болящие разбитые коленки предотвращает непонятно откуда взявшийся на пути прохожий.

***

Хосок не верит происходящему, но Юнги говорит, что хочет погулять. После нескольких литров слез и сотен тонн боли, поделенных напополам с другом, отпустило. Юнги, обнявший Хосока крепко и начавший безудержно плакать, остановился спустя двадцать минут. Остались только обрывистые, негромкие всхлипы и улыбка Чона, своими пальцами стирающего остатки влаги с распухших щек, перед глазами. Кажется, он говорит что-то. Шепчет, что все будет хорошо. Юнги вдруг вдыхает, глубоко, втягивает воздух этой квартиры, осознает, в каком городе, в какой стране находится и — верит. Он верит еще и в то, что прогулка пойдет на пользу. Хочется развеяться. Не сидеть в четырех стенах напрочь позабытой, хоть и все же своей квартиры, а пройтись по Сеулу, остуженному не так давно закончившимся дождем и теперь дышащему приятной прохладой и свежестью. Юнги думает, что надо проветрить мысли. Хосок кивает, подтверждая.  — Но только… Я хочу один, ладно? Хосок не противоречит. Он улыбается, потому что видит, что теперь легче. Опять оказался прав. Прав, когда говорил, что смена обстановки и возвращение в родной город помогут. Юнги обещает себе почаще его слушать. Прислушиваться, слушать и выслушивать. Какие разные вещи. Болит горло. На шее Юнги — приятный теплый шарф, хотя на улице — весна. Он поднимает голову к небу, когда выходит из подъезда, и только сейчас осознает, зачем приехал. Весна. Скоро учеба. Он же переводится. Парк совсем рядом с домом. Юнги хочет сходить туда, потому что там они часто гуляли. Они. Они гуляли. Их больше нет. Один человек — кусочек пазла, который был когда-то собран. Теперь где это все, где красивая картинка? Все потерялось, разбросалось, исчезло, пропало бесследно и навсегда. Юнги жмурится. Ненавидит он это слово. Навсегда. В парке многое поменялось, и более трезвым взглядом Юнги теперь видит. Раньше здесь было много клумб, но теперь нет, зато посадили ели. Из-за них парк кажется мрачнее, хотя, стоит признать, они отлично вписываются в атмосферу. Такое ощущение, словно строили для Юнги. Раньше было ярко и весело, зелено и тепло, а теперь мрачнее, темнее и прохладнее. Бордюры перекрасили в белый, но тот уже не сверкает противной глазу чистотой. Поистрепало время. Интересно, как давно… Вообще-то, Юнги видит, что на него несется странный парень, но почему-то он не делает и шагу в сторону, перекладывая половину вины за столкновение на себя. Юнги неосознанно ловит чужой взгляд, а после его прошибает током, ледяной молнией. Он заметно вздрагивает. Этот парень — скорее мальчик, чем мужчина. И этот мальчик на Него не похож, но Юнги читает по глазам и видит роковое сходство. Растерянный парень оказывается на дороге. Падает от удара и приподнимается, потирая ушибленную пятую точку, а еще сразу находит взглядом отлетевший на метр рюкзак. Рюкзак, за который держится чья-то рука. Чья-то чужая рука… Он переводит взгляд выше и видит перед собой какого-то незнакомца, укутавшегося в темный шарф. У этого незнакомца не злые, но полубезумные глаза, и парень пугается этого взгляда. Юнги анализирует быстро, скользит взглядом по всему чужому телу, а в голове ярко-красным горит один вопрос, который скорее не вопрос, а утверждение. Они так похожи! Волосы мальчика темные, почти черные — вовсе не рыжевато-коричневые, а глаза — самая настоящая темная ночь заместо ожидаемой сладкой шоколадной карамели. У него рост куда больше, а черты лица куда острей, но… Но они так похожи! Юнги не замечает, что парень уже поднимается, не произнося ни звука, берется за рюкзак и собирается сбежать от него, странного незнакомца. Юнги не может позволить. Нет… Он же не отпустит его снова… Даже это мимолетное видение, еще не найденное, но явное сходство… Он не может позволить себе отпустить…  — Отпустите! — голос звучит странно, хрипловато слегка и как-то надломленно. Юнги находит первое сходство. Голос. Мальчик пугается, когда Юнги хватает его за руку. Он вырывается, а Юнги дрожит, когда чувствует кончиками пальцев тонкое-тонкое запястье с едва заметной на ощупь фенечкой на нем. Два.  — Отпустите, пожалуйста! — парень не на шутку перепуган и явно боится. Юнги мотает головой, словно просыпаясь ото сна, и отпускает руку. Последнее, что он замечает, это страх и боль в чужих глазах. Три. Мальчик стремительно исчезает вдали, когда Юнги остается стоять на том же месте. Начинается дождь, но он все еще не в силах сдвинуться. В этом мальчике — Он.