Study with me

Рано утром, просыпаясь за двадцать минут до звонка будильника, Чонгук открывает глаза, лениво зевая, по привычке прикрывая рукой рот, и потягивается, аккуратно настолько, насколько это возможно, чтобы не разбудить Юнги. Тот еще спит, по-прежнему обнимая со спины, только хватка чуть ослабела. Чонгук улыбается, потому что просыпаться вот так, окутанный теплом любимого человека буквально со всех сторон, для него крайне ново, но уже безумно приятно. Чонгук переворачивается осторожно, почти утыкаясь своим носом в нос Юнги, и сползает чуть ниже, лицом к шее и ключицам, прижимаясь, вдыхая вкусный запах. Он сам осторожно закидывает руку на минову талию, чтобы быть ближе, а губами прикасается совсем легко к коже, рядом с кадыком, поднимает голову чуть выше, чтобы коснуться этим нежным прикосновением еще и линии челюсти. Провести носом вдоль шеи, наполняя легкие кислородом, имя которому теперь Мин Юнги, оставить еще несколько поцелуев, всего единожды выпуская зубки, чтобы так же легко и едва ощутимо прикусить ключицу. Прижаться еще ближе, греясь, ощущая мягкость кожи, плавность изгибов тела, чуть заметное ровное биение сердца. Идеальное утро.  — Уже не спишь? — губы Юнги изгибаются в легкой улыбке, а его голос более низкий, чем обычно, и хрипловатый после сна. — Доброе утро.  — Доброе, — Чонгук шепчет. Говорить не хочется. Хочется только впитывать Юнги всего, молча и полностью, касаться, целовать, ласкать и дальше. Тишина приходится как-то кстати. Так слышны хоть и слегка смущающие, но звуки от поцелуев, шорох от касания, приглушенный вздох и стук сердца. Юнги прижимает Чона ближе к себе, обхватывая его обеими руками, словно в готовности охранять от всего зла как самое великое в мире сокровище. Он находит губами его губы, даря поцелуй, совсем невинный — просто мимолетное прикосновение, но эмоций так много, что этого вполне достаточно.  — Я хотел проснуться первым и приготовить тебе завтрак, знаешь? — Юнги посмеивается, снова начиная перебирать чоновы волосы. — Но не вышло.  — Завтрак?  — Ага, — Мин говорит так, словно в слове «завтрак» нет ничего смущающего или неправильно. Да, быть может, действительно нет, но не для Чонгука. Тот мычит, определенно желая что-то сказать, но в итоге просто сдается, вздыхает и молчит.  — Все хорошо? — Юнги целует в макушку. — Мы ведь говорили об этом…  — Да, я помню.  — Все нормально, малыш. Завтрак — очень важный прием пищи, его нельзя пропускать. Я обещаю, что мы с тобой съедим что-нибудь очень вкусное. Может, хочешь в кафе? Давай сходим перед первой парой? Ты же знаешь, учитель всегда на нее опаздывает.  — Кафе… Не знаю. Я почти никогда не ел, да и не ем в кафе.  — Давай сходим, — Юнги дарит свою улыбку, желая увидеть ее же на чоновом погрустневшем лице. — В мое любимое, тут не очень далеко. Там очень вкусно. А по будням еще и скидки студентам.  — Ладно.  — Улыбнись, пожалуйста, ну, — Юнги начинает осыпать поцелуями лицо, прикасаясь губами к прикрытым векам, губам, точеным скулам, переносице, кончику носа, подбородку, лбу. — Давай. Чонгук смеется. Юнги готов делать так вечность, лишь бы он смеялся. Чонгук идет умываться. Настроение, несмотря на предстоящий прием пищи, у него приподнятое. Утро было волшебным. Оно совершенно точно скрасило весь оставшийся день. Юнги заходит за ним в ванную, сообщая, что если они хотят успеть на пару и при этом насладиться вкусной едой в хорошей и тихой кафешке, им стоит поторопиться, так что почему бы не умыться вместе? Чонгук только улыбается с щеткой во рту и пеной на губах. Они как-то быстро и практически незаметно оказываются в нужном месте. Юнги что-то шепчет о том, что сюда мало кто заглядывает, и поэтому место очень спокойное и уютное, проводит к столику, обнимая за талию. Пытается скрасить ожидающую Чонгука пытку, отвлекая нежными словами, ласковым обращением и приятными прикосновениями.  — У окна? Нравится здесь? Выбирай любое место, — Юнги кивает головой на ряд свободных столиков.  — Нравится здесь, — Чонгук кивает и садится за столик у окна, придвигаясь к самому стеклу. За окном сейчас накрапывает дождик, а в кафе действительно очень уютно, теплое желтоватое освещение, приветливые работники и мягкие диваны. Юнги садится напротив, улыбаясь. Он ведет себя максимально осторожно и миролюбиво. Любое его неверное движение может пошатнуть чонгукову уверенность в том, что ему надо есть. Им приносят меню. Чонгук берет его в руки с опаской, медленно открывая. В глаза бросаются яркие картинки с названием каждого блюда или напитка внизу, и все это — еда, здесь сотни, тысячи, нет, миллионы калорий. Все это съедобно, все это будет наверняка так же противно ощущаться на языке, вызывая желание очиститься…  — Выбери любое, что хочешь, я заплачу, — Юнги кладет руку на стол, предлагая Чонгуку положить свою рядом, а после обхватывает тонкие пальчики, сжимая, дарит свою уверенность.  — Хен, у меня есть деньги…  — Нет, нет, я заплачу. Я буду платить за тебя каждый раз.  — Хен, ты разоришься!  — Я буду платить за тебя каждый раз, пока ты не поправишься, — Мин подмигивает. — Какой-никакой стимул, верно? Чонгук только краснеет и утыкается в свое меню. Все здесь выглядит таким калорийным. Он пытается не думать о том, сколько жира, соли, выраженных через страшные цифры, содержится тут. Чонгук выбирает тщательно. Он подумывает над тем, чтобы заказать себе стакан воды и легкий салат, и даже озвучивает такую мысль, но Юнги противится.  — Нет, выбери что-нибудь более питательное, пожалуйста, — Мин вздыхает, поглаживая чоновы пальцы. — Ты очень красивый, Гуки, малыш, ешь, я не стал бы врать тебе. Ты можешь заказать себе нормальную еду. Все в порядке. Тебе нужно поправиться.  — Да, хен, — Чонгук тоже вздыхает. Он решает заказать рис с овощами и кусочками курицы, от соуса пока что отказывается, хотя раньше уже пробовал подобное блюдо и знает, что он вроде бы вкусный, но это все еще пугает. Юнги кивает. Прогресс уже есть. Мин заказывает себе то же самое, только просит еще кофе, обычный американо, а потом возвращается к Чонгуку, желая быть рядом и оказывать поддержку.  — Я так мало знаю о тебе, — говорит он, чтобы отвлечь парня от плохих и навязчивых мыслей. — Думаю, нам стоит исправить это.  — Да, пожалуй, — Чонгук робко улыбается, давая разрешение задавать любые вопросы.  — Сколько тебе вообще? Мне так неловко, что я не знаю, поэтому срочно надо наверстать, — Юнги смеется.  — Мне скоро исполняется двадцать, через… Примерно четыре месяца. А тебе? Сколько?  — Двадцать пять. Недавно исполнилось. Когда у тебя день рождения?  — Первого сентября.  — Ох, здорово, а у меня девятого марта… Чонгуку интересно с Юнги. Он узнает, что тот пишет музыку. Восхищается, потому что сам любит петь, хоть и стесняется делать это. Чонгук действительно изумлен, потому что хен прекрасный, он творческий человек с кучей талантов, целым букетов разнообразных навыков, впечатляющих умений и невероятных мыслей, которые он не боится высказывать, а Чонгук… Просто Чонгук. Ничего необычного. Он действительно считает так и даже не понимает, почему у хена так странно светятся глаза, когда он смотрит на него, когда слушает рассказ парня о том, что он любит рисовать, особенно масляными красками и простым карандашом; что обожает искусство, в частности живопись и архитектуру, без ума от японской истории и мифологии и мечтает даже попасть однажды в эту чудесную страну; что любит петь и учит песни наизусть, пытается совершенствоваться в английском, хочет начать учить еще один язык, быть может, французский или даже арабский, он пока не знает; что любит учиться и играет на фортепиано.  — Ты потрясающий, — Юнги, широко улыбаясь и обнажая десны, кивает, показывая свой восторг. Чонгук тоже улыбается, ровно до того момента, как официантка приносит поднос с едой. Перед Чонгуком тарелка теплого риса. У него даже не текут слюнки, только чистое отвращение, хочется закрыться в туалете и сунуть себе два пальца в рот уже сейчас. Чонгук представляет, как вся эта еда будет препротивно ощущаться на его языке, превращаться в гадкую кашицу во рту, спускаться по пищеводу, и он будет чувствовать, как она движется… Его лицо перекашивается.  — Есть — нормально, — Юнги все еще держит за руку, помогая почувствовать, что он рядом. — Пожалуйста, поешь. То, что ты кушаешь, вызывает у меня улыбку и делает меня счастливым, а тебя здоровым и живым. Солнце, все нормально. Ты не некрасивый, ты волшебный, поверь мне. Чонгук кивает, сглатывая, и берет палочки в руки. Он кривится немного, но потом осторожно кладет себе в рот кусок принесенной еды, смотрит большими глазами на сцепленные руки, свою и Юнги, и пережевывает. Да, наверное, это вкусно, Чонгук не отрицает. Ему нравится вкус, но эти ощущения, они… Они ужасны. Он медленно ест, концентрируясь полностью на тарелке перед собой, почти не замечая устремленного на себя же пристального взгляда Мина. Тот наблюдает за каждым движением, за каждым выражением прекрасного лица, вглядывается в глаза, которые сейчас совсем на него смотрят, и волнуется, адски волнуется. Чонгук не может доесть до конца. Он снова отдает часть порции Юнги, но тот видит, что съедено больше половины, а осталось не так много, так что кивает и соглашается доесть. Все вроде бы идет нормально. Но Чонгук зависает, глазами, в которых застыл ужас, перемешанный в котле самоненависти с отвращением, глядя на то, как ест Юнги, как он обхватывает губами палочки, облизывая. Он не подает виду о своем состоянии, но хватается нервно за стакан воды, осушая его до дна.  — Хен, я отойду в туалет?  — Да, конечно, — Юнги кивает, а когда Чонгук поднимается, подзывает официантку, прося счет. Он достает деньги из бумажника, выкладывая на стол, как вдруг его осеняет.  — Черт, подождите, пожалуйста, — бросает он девушке с чеком в руках и кидается в сторону туалетов. Здесь никого. Юнги может слышать все, что происходит. Он проходит мимо кабинок и останавливается у нужной, удостоверяется в том, что его никто не видит, и чуть наклоняется, чтобы увидеть, что Чонгук сидит на коленях и сотрясается, а компрометирующие, хоть и тихие звуки (да, Чонгук научился быть тихим) доносятся до миновых ушей. Юнги не был бы Юнги, если бы не умел вскрывать обычные туалетные замки. Прошлое его уже научило. Он тянется в карман, бесшумно, стараясь не напугать Чонгука и не делать резких движений, дабы тот не подумал чего-то плохого, а потом достает оттуда тонкую пластиковую карту. Это его пропуск в университет, вообще-то, но сейчас он просовывает этот пропуск в тоненькую, но явную щелочку между дверью кабинки и стеной и подцепляет задвижку, приподнимая ее вверх и открывая дверь. Чонгук, услышав тихий скрип за спиной, в оцепенении застывает. Он только чувствует, все еще держа собственные пальцы во рту, легкий поцелуй в макушку и руки на плечах, которые держат настойчиво, но мягко приподнимают с колен. Чонгук боится повернуться, он не может вымолвить и слова. Юнги аккуратно хватается за локоть его испачканной руки, отводя в сторону. Тогда Чонгук медленно поворачивается.  — Х-хен… Я… У него в глазах стоят слезы, а губы покраснели, тонкая ниточка слюны различима между двумя пальцами. Юнги проклинает тех, кто все еще думает, что чертова анорексия или, черт ее опять же возьми, булимия — это красиво. Чонгук проклинает тоже. Это не красиво. Не красиво, когда нос забит, потому что даже туда забились кусочки еды при очищении, не красиво, когда пальцы грязные, когда ты склоняешься над грязным унитазом, выворачивая наизнанку собственный желудок, чувствуешь, как все, что должно было перевариться и выйти нормальным и естественным путем, выходит через рот, сопровождаемое жутким запахом и не менее жутким привкусом. Не красиво, когда глаза красные, все внутри болит адски, тело трясется, ты в панике, в ужасе, мозг затуманен, хочется вскрыться, кричать.  — Тс-с-с, — Юнги ничего не говорит, только прикладывает палец к влажным губам, прося помолчать тоже. Аккуратно придерживая, приводит к раковине, собственноручно, словно ухаживая за маленьким и беспомощным ребенком, умывая, подставляя испачканные пальцы под струю прохладной воды. Позволяет прополоскать рот, выбить нос, умывает еще раз, подавая сухое бумажное полотенце, чтобы вытереться.  — Хен, я не знаю, я… Меня просто переклинило… Это так сложно… Чонгук точно вот-вот заплачет.  — Не надо, малыш, — Юнги прижимает его к себе, позволяя уткнуться носом в шею; для этого Чону приходится немного согнуться, но его это мало волнует сейчас. — Не плачь. Я понимаю. Конечно, это тяжело. Но не надо плакать. Мы с тобой вместе сможем справиться с этим. Не все сразу. Рим не за день построился, и Сеул тоже.  — Хен, — Чонгук всхлипывает, но пытается прекратить истерику. Только льнет ближе, прячась от жестокого мира в теплых, спасительных объятиях.  — Вышло… Все?  — Что?  — Ну… Ты очистился… Полностью, или в желудке еще что-то осталось?  — Я… Хен, прости, я…  — Не плачь, солнце, пожалуйста, я не ругаю тебя, слышишь, вовсе нет, это не так, я просто спрашиваю, я беспокоюсь, мне надо знать, ответь мне честно.  — Я только начал, когда ты пришел, так что… Большая часть, думаю, осталась.  — Хорошо, — Юнги вздыхает. — Это уже хорошо.  — Прости, хен, я знаю, ты заплатил за меня, ты говорил мне, что все в порядке, а я…  — Все нормально, Гуки, послушай меня, ты ничего не испортил, все хорошо. Это было ожидаемо, ты не можешь вот так сразу взять и начать кушать. Я все понимаю, я не виню тебя, ты большой молодец, малыш, ты уже согласился меняться, тебе не надо чувствовать вину или что-то вроде того. Все в порядке. Юнги в подтверждение своих слов начинает покрывать лицо младшего нежными поцелуями, поглаживая его по спине, обнимая крепче.  — Не надо переживать, успокаивайся, — Мин целует в губы напоследок, целомудренно и нежно, не переступая никаких черт. — Хочешь, на пары сегодня не пойдем?  — Ну нет, — Чонгук уже и сам тихо смеется. — Пропускать пары мы не будем.  — Как хочешь, — Юнги улыбается в ответ. — Тогда точно пойдем поскорее, а то опоздаем. Юнги выводит Чонгука из туалета, извиняясь перед девушкой-официанткой за свое отсутствие, хватает вещи, не принимая возражений по поводу того, что понесет и чонгуков рюкзак, и даже его возмущения вроде: «ну я же не девочка, хен!» были отвергнуты твердым: «ты весишь как девочка, так что не аргумент». Чонгук только вздохнул разочарованно, но потом почувствовал эфемерное касание миновых губ на щеке, а свою руку в его руке, и сразу успокоился. Юнги спасет его. Обязательно. Он постарается. Изо всех сил. Он обязательно будет стараться.