Сожитель

       Вару просыпается рано утром, решившись сегодня пойти на учёбу. Это был тот редкий случай, когда юноша поднялся с кровати раньше своего соседа. Однако, это произошло не потому что Феликс резко перестал ходить на пары, а из-за его расписания, – у парнишки сегодня вечерние пары. Везёт же!        Спросонья парень заползает в ванную, чтобы привести себя в порядок. Вид его был измученным, слова матери всё ещё лежали где-то в подсознании, отчего забыть их надолго не выходило. Впрочем, даже сейчас студент пытался внушить себе, что чувствует себя прекрасно. Что же ему до матушки..? Он упорно делает вид, что в мире нет властной женщины, до смешного похожей на него. Ближайшую неделю они точно не станут разговаривать.        Экономист стремительно покидает дом и прямо на ходу пытается вспомнить сегодняшнее расписание пар. Он никогда не следил за ним: всё равно никогда не выполнял больше, чем требуется. Для того чтобы держаться на плаву, ему хватало быть достаточно раздражающим, чтобы все старательно предпринимали какие-либо меры, лишь бы он замолчал. Впрочем, сегодняшний день не обещает быть каким-то исключением. Разве что, он кажется до безумия скучным.        Добравшись до университета, молодой человек планировал спокойно пройти в аудиторию, как вдруг услышал поблизости голоса своих друзей. Не ясно, что они обсуждали между собой, но желая хоть на пару мгновений увидеть их, чтобы развлечься, Вару ускорил шаг. Но всё в жизни юноши не слава Богу – ему предстояло врезаться в самого скромного студента вселенной, который случайно вышел из-за угла, планируя пройти к лестнице.        — Блять, Зонт, ты что тут делаешь вообще? — зло фыркнул парень, стремительно отходя от художника. Тот даже не пытался что-то ему возразить – в этом всё равно нет никакого смысла.        — Я – Валя, вообще-то… – обиженно произносит Валентин куда-то вниз, вспоминая своего вчерашнего знакомого. Он бы и не появился в этом университете, если бы местный дизайнерский факультет не сотрудничал с факультетом живописи, на котором учился Зонтик. До чего же дрянной день, а всего-то утро…        — Ух ты, кто пришёл, — хищно улыбнулась девушка, заметившая приближающегося Вару, — смотри ноги не сотри, бежишь…        — Да ну тебя, баба-автомат, — ехидничал он в ответ, — я то рад Вас видеть, а Вы как всегда, как с похорон.        — Не шуми, — недовольно фыркает на экономиста его старший товарищ с третьего курса, известный в местных кругах как «Пик», — детский лепет.        Студент оценивающим взглядом окидывает двух своих друзей и ловит себя на мысли, что всё-таки рад их видеть, несмотря на своё настроение. В отличие от всех своих остальных немногочисленных приятелей, к этим двоим он правда успел привязаться. Эмма была известна в местных кругах как анархистка, открытая бисексуалка, и просто эпатажная девушка с отличным чувством юмора. Пик, он же Пётр, был её полной противоположностью. Суровый парень с южным темпераментом воспитывался далеко на севере страны в семье военных, в результате чего он стал выносливым и холодным человеком исключительного воспитания, чему дополнительно поспособствовал национальный состав его семьи: отец – типичный славянин из Мурманска, а вот мать – коренная чеченка. Не побалуешься.        — Не бухти на парня, — потрепала Эмма по голове товарища, — ну, как жизнь?        — Не дождётесь, не помру! — Улыбался юноша, глядя на собеседников.        — А жаль, — пожал плечами Пик, — хоть бы погуляли.        — Ну, поласковей, — улыбаясь, слегка толкнула девушка друга, после чего вновь переключила внимание на экономиста, — кстати, о гулянке.        — Чего? — Захлопал глазами Вару.        — Сегодня ночью все заваливаются ко мне, не хочешь тоже? Можешь кого-нибудь позвать. Даму сердца, а?        — Какая ему дама сердца? — Выдохнул Пётр. — Не парень и Слава Богу.        — Чего Вы так критично? — Обижено фыркнул Вару, но протянул Эмме руку в знак согласия.        — Приду.        И он не придаёт этому особого значения. Молча отходит от приятелей и идёт на свои занятия, в голове разрабатывая гениальный план того, как он всех удивит на сегодняшней вписке. Раздаётся звонок, преподаватель входит в аудиторию и начинает вещать свой предмет – историю экономических учений. И пусть учёба в университете в принципе казалось парню чем-то скучным и нудным, когда речь шла о лекциях подобного содержания, экономист на них вообще едва не спал. И осуждать его за это сложно – в самом деле, мало кто проявлял хоть какую-то активность. Да и нужно ли? Не практика ведь.        — Дарья Онищенко, — осуществлял перекличку профессор.        — Здесь! — Раздался звонкий девичий голос одной из студенток.        — Наталья Север, — продолжал мужчина отмечать посещаемость.        — Здесь, — куда более лениво ответила студентка с первого ряда. Преподаватель поставил галочку напротив её фамилии.        — А Слуцкий..? — Оглядел он аудиторию. — Слуцкого опять нет..? Алексей, Алексей…        — Здесь я, — нехотя поднимает руку Вару, желая отметиться, — я здесь.        — Надо же..? Редкий гость, — отмечает профессор и поправляет очки. Перекличка продолжается.        Вару ненавидел свою обыкновенность: он обладал русым цветом волос, средним ростом и самым дурацким в мире именем. По крайней мере, так считал сам парень, с детства знающий всех своих еврейских родственников. Больно несправедливо, что матушка его – Ходель, отец его –Авраам, а сам он Лёша. И ладно бы просто имя не подходило к их семье, так в России Лёш не пересчитать, чуть не больше, чем Вань. Оттого и пытался парень с детства выделиться хоть как-то: рано покрасил волосы, с подросткового возраста начал вызывающие себе вести, а потом ещё и придумал прозвище, которое в последствие стало куда известнее его настоящего имени.

Алексея Слуцкого знает только паспортный столб, все остальные знакомы с Вару.

       Давно его по имени никто не звал. Чуть не тошнит.        И день его проходит весьма скучно и неинтересно. Ни то виной четыре лекции подряд, ни то юноша просто жил в ожидании грядущей пьянки – не сказать. Всё, что он успел понять за это время, так это то, что никакой спутницы ему за пару часов до начала точно не найти. А что же делать тогда? Оставалось лишь прийти и разбираться на месте: там то точно хоть одна, да не устоит.        Быстро наступает вечер и экономист действительно заваливается к своей подруге на квартирник. Шумно, весело, играет музыка – благодать. Экономист разливается в улыбке, глядя на то, как отвратительно себя ведут люди вокруг. До того разросся хаос, что сама хозяйка квартиры не сразу обнаружила желанного гостя. Заметив юношу в одиночестве, девушка довольно усмехнулась и кивнула в сторону комнаты.        — Ну и где это твоя девушка, Лёшка? — Усмехнулась Эмма, заметив, как моментально вскипел собеседник.        — Я же просил, не…        — Вокруг шум. — Улыбнулась она. — Не кипяшуй, всё ништяк.        — Ладно, — буркнул он, — так можно пройти?        — Обижаешь, — улыбнулась анархистка, — только тебя и ждём, парень. Проходи, мой маленький еврейский мальчик, будем в десна целовать.        Звонко засмеявшись, Эмма наконец-то развернулась и ушла обратно, откуда выползла, чтобы встретить Вару. Не то чтобы он был оскорблён до глубины души, раньше бы он и вовсе не обратил внимания на шутки о том, что он никому не нравится, но исходя из всего, что случилось, было крайне неприятно. Однако, скандалить юноша не стал – понял, что вина на том не Эммы, он и сам нередко мог грубо пошутить о ней, то их обычная манера общения. Вина на многострадальной име Ходель, которая даже не находится рядом, а всё равно беспокоит одним своим существованием. Студент поднимает голову куда-то вверх и невольно окунается в прошлое. Перед ним встаёт яркая картина из детства: он, маленький, весь заплаканный и с неровно подвернутыми штанами, плакал у себя в комнате за письменным столом, пока мать учила его родному языку.

«Учи иврит, Лёша, — строго произносила она, — в раю по-русски никто говорить не будет».

       — Рай..? — Фыркнул сам себе экономист, отдавшись воспоминаниям. — Бог не еврей. И не тиран как ты, маменька.        Впрочем, основной целью юноши было найти себе даму сердца на вечер, дабы потешить своё самолюбие. Он встал у подоконника в одной из самых шумных комнат, взял себе пива и принялся наблюдать со стороны за девушками. Окидывая из взглядом, парень поймал себя на мыслях, что красивые, в принципе, все, да только что-то в их внешности ему явно не нравилось. Ни то не хватало им чего-то, ни то наоборот – всего слишком много. Играет песня одна за другой, а позвать танцевать так и некого – всё какое-то не то.        — Эй, Эмма, чего твой друг такой хмурый? — Раздаётся звонкий голос одного из приглашённых. Вару хмурится: до того неприятный парень оказался его обладателем. Среднего роста, весь в розовом, рыжий и в самых дурацкий в мире туфлях. Ни то карикатурный телевизионный гей, ни то дизайнер, а то и всё сразу.        — Сладкий, ты бы с ним не шутил, — перечит ему Эмма, — он не я. Полезешь – голову открутит.        — Да брось! — Улыбался он. — Не может такого быть. Пошли, повеселю его!        — Не повезло тебе, Ромка, что Рамодан закончился. Так бы Пик тебя есть не стал, а тут, видит Бог, ты сам нарвался на то, чтобы тебя сожрали. Крути педали, пока пизды не дали, мальчик мой!        — До чего грубая женщина, — устало выдыхает тот самый Рома, — а я ведь даже не гей, просто спросил.        Вару слегка улыбается увиденной картине и гордо задирает нос. Да, может его друзья и не самые порядочные люди, но в одном он был уверен – друг за друга они горой. Так красиво предупредить этого нахала, чтобы не лез, – это талант иметь надо и у Эммы он определённо есть. Впрочем, Бог с ним, с талантом, где же девушку тут найти..?        — Светленькую бы, невысокую… — Мечтательно произносит студент, оглядывая всех присутствующих. Поиски продолжались.        В голове мечтателя выстроило нежный образ девушки, с которой он бы сегодня хотел провести ночь. Проблема была лишь в том, что какая бы дама ни подошла сегодня к Вару, – всё ему было не то. Обычно он без разбора брал первую девушку, которая проявляла инициативу, а тут то ему волосы слишком длинные и тёмные, то сама слишком высокая, то слишком худая, то слишком полная. Всё не так? Где же живёт тот сказочный идеал, который выдумал себе экономист, пока стоял у окошка?        — Да ну, — улыбалась одна из девушек, слушая самую скучную из его историй, — так и было?        — Так и было, — кивает горе-любовник, — Ладно, я отойду.        Вару долго ищет глазами девушку, что могла бы ему понравиться, но подсознательно уже понимает, что проиграл спор: даже понравившейся девушки не сыскал, вступить с ней в отношения можно даже не надеяться! Впрочем, может всё не так плохо и лучше так, чем объяснять Феликсу, почему он должен съехать?

Стойте… Феликс!

       Вару резко вспоминает о своём несчастном соседе и берет телефон в руки. Он крайне редко предупреждал сожителя о том, что где-то задержится, но прекрасно помнил, что Феликс, по возможности, всегда ждал его и не спал до тех пор, пока сосед не покажется в дверном проёме. В любой другой день было бы всё равно, сегодня проснулась совесть.        Увидев несколько сообщений от социолога, оставшихся без ответа, юноша выдыхает и сам себе обещает не буянить, когда вернётся, в каком бы состоянии он ни был. Кинув соседу кроткое «буду поздно», студент спокойно выдыхает и вновь оглядывается по сторонам в поисках той единственной, образ которой он сам себе случайно выдумал, сидя на парах. Да всё ему не то, пропади всё пропадом!        У него никогда не было строго идеала женщины, ему всегда было всё равно, но сегодня… Сегодня хочется чего-то особенного.        Юноша перестал бороться с желанием найти спутницу и засел возле музыкального центра. Эмма, видя, что он ничем не занят, предложила ему, на правах своего приятеля, рулить сегодняшним трек-листом. Будучи юношей-максималистом, ставящим свои интересы в абсолют и считающий свои вкусы во всем идеальными, Вару просто не имел права отказаться, а потому первым делам включил один из своих самых любимых альбомов. Играет «Морская», поёт Мумий тролль.

«Делай меня точно, мама! Я хочу вырасти красивым. Делай меня ночью, мама! Я не буду агрессивным.

       — Кто эту нудятина включил? — Раздался высокий женский голос откуда-то из кружка студенток.        — Молчать, блять, играет гимн, — гаркнул экономист, — Вы имеете право хранить молчание и наслаждаться Богом посланной молитвой, пока Вару Абрамович Вам её любезно включил. Слушай и умней!        Никто ему ничего на это не ответил, к скверному характеру юноши уже все давно привыкли. Одна только Эмма издала небольшой смешок и продолжила заигрывать с какими-то случайными попаданцами в эту обитель пьянства и похоти.        — Скажите спасибо, что не «Ногу Свело!» играет, — фыркнул юноша куда-то сам себе, — Вы б тут вообще передохли все, сукины дети. Это разъёб.        Весь оставшийся вечер юноша проводит в компании спиртных напитков и своей любимой музыки. Он уже успел не поставить и переслушать не только все хиты «Мумий Тролля» и «Ногу свело!», но и «Гражданской обороны». И если первых двух исполнителей все с горем пополам перетерпели, то вот от ГРОБ’а некоторые персоналии были недовольны: мол, неэстетично как-то, некрасиво, да и Летов петь не умеет. Не повезло недовольным лишь в том, что Вару итак до пизды чужое мнение, а когда он пьяный – он даже не пытается кого-то слушать, только больше хамит. Оттого, не выдержав споров с синим Слуцким, все постепенно отошли от него и перестали высказывать свои «фу». В самом деле, что толку, если он не переключит? Пусть катятся!        Напившись до состояния, когда уже на все вокруг всё равно, Вару понял, что ему пора. Узнав о том, что большая часть гостей или разошлась, или уснула на месте, он окончательно в этом убедился. Потому, встав со своего места, парень кидает усталое прощание всем, кто ещё способен воспринимать звуки и удаляется прочь. Пора домой.        На своё счастье, идти парню недалеко, всего-то минут двадцать пять. Он, ускорив шаг настолько, насколько это было возможно в его состоянии, стремился добраться до дома как можно скорее. И ни то в нём говорила совесть, ни то спирт, но осознание того, что его дома ждёт Феликс, придавала только больше стимула бежать туда со всех ног. И то верно, ведь он наверняка нервничает и не спит..! Как писал Фицджеральд: « Возвращение домой — забавная штука: знакомые картины, звуки, запахи и единственное, что изменилось — ты сам».        На цыпочках идя по подъезду, парень ступает едва ощутимо. Ещё тише Лёша открывает дверь. Он всеми силами старается себя не выдать и ведёт себя так, словно его вообще тут нет. Экономист свято надеется на то, что сожитель его всё-таки отдался сну, потому и пытался шуметь как можно меньше, но, благодаря нарушенной координации и замершим рукам, ему пришлось не только открывать дверь дольше обычного, но и закрыть её предстало целым испытанием. Потому, даже если бы социолог уже давно заснул, он бы успел проснуться. Шумно.        Только Вару снял свою куртку и собирался разуваться, как из-за угла выглянула светлая макушка Феликса. Беглый сосед до того был рад его видеть, что радости своей сдерживать не стал и решил громко поприветствовать сожителя и его домашнюю любимицу.        — Феликс, бедолага! — Приветственно размахивал руками пьяница. — Родной, ты меня прости, день у меня плохой.        Феликс недовольно закатывает глаза и что-то Фыркает сам себе. Он берет взволнованную Йосю на руки, гладит её и смотрит куда-то вниз. Пьяных он не любит, отчего с Вару ему разговаривать совсем не хочется.        — Ну чего молчишь ты, а? — Вновь обращает на себя внимание студент. — Ну беда у меня, Феликс, я погибаю… Да чего там, я практически мёртвый! А ты, ну не суди меня… Пожалей меня…        — Прекрати, — Фыркает парнишка, строго глядя на собеседника, — умываться и спать.        — Поздний вечер, пустеет улица, — демонстративно рассказывал Вару вспомнившиеся стихи, будучи всё ещё в пьяном угаре, — Один бродяга сутулится, да свищет ветер...

— Эй, бедняга, – подходи. Поцелуемся!

       Рассказав случайно вспомнившийся отрывок из «Двенадцати» Блока, парень звонко засмеялся, оставляя собеседника дальше стоять возле себя, с глазами, полными недоумения. Что он вообще себе позволяет? Ну и дурак.        Феликс долго не думает – эмоции вновь взяли верх. Он размахивается и оставляет на лице Вару пощёчину, выражая этим жестом всё своё отношение к подобному хамству. Да, никто не просил, чтобы его ждали до самого утра, но раз уж поздно явился, так будь добр – не шуми, и, тем более, не хами своему соседу! Туманные мысли пьяных людей нередко превращаются в очень злые слова.        — Ни в жизни. — Отрезает юноша, строго глядя на пьяницу. Тот, кажется, моментально протрезвел, но вид его всё ещё оставался жалким.

Има Ходель была права?

       — Да не злись ты… — Тихо выдаёт Вару, гладя свою щеку. До того, видимо, измучил он своего соседа, что тот не придумал ничего лучше, кроме как огреть беглеца грубым ударом по лицу. А Феликс, он ведь добрая душа..! Раз ведёт себя так, значит сил терпеть не осталось. Это знак.        — Не могу, — едва сдерживаешься юноша от того, чтобы не устроить скандал прямо на месте, — не могу не злиться на тех, кто живёт со мной, активно пользуется мной и совсем меня не уважает. Ради Бога, Лёша, я к тебе соседом не просился.        — Да подожди ты, дай я хоть… Блять, ну, дай скажу, хоть что-нибудь! Голова не работает… — Пытался оправдать своё хамство Слуцкий, но никак не мог придумать, как это сделать. Да и не то, чтобы Феликс собирался его слушать.        — Я очень жалею о том, что согласился жить с тобой, — бросил Феликс, прежде, чем скрыться в своей комнате, — нам надо разъехаться.

Слова сожителя звоном раздаются в ушах несчастного. Права была его мать, права была с самого начала! Он не просто плохой человек, он никому не даёт жизни. Даже будучи соседом самому миролюбивого, пусть и вспыльчивого парня на свете, он умудрился довести его до того состояния, что спустя такой недолгий срок проживания, тот гордо сообщает о том, что им нужно разойтись. Вару чувствует себя самым большим ничтожеством на свете и не находит ничего, что мог бы сказать в ответ. Нет, он ничем не лучше своей горделивой заносчивой матушки, он намного, намного хуже.

       — Феликс, — тихо зовёт парень своего соседа, снимая злополучные очки, — я правда плохой человек?        Калиновский смотрит на сожителя, раскрыв глаза и не знает, что сказать. Варианта ответа всего два, но оба они окажутся ложными.        — Я не знаю, — теряется он, — я не буду говорить об этом.        Вару опускает глаза куда-то вниз и печально вздыхает. Слова матери и осознание их правдивости он переваривал тяжело: ему всегда было всё равно на чьи-то упреки, критику и недовольство, но прожив восемнадцать лет и узнать, что даже собственные родители не в восторге от тебя, это крайне неприятно. И ладно бы он узнал об этом случайно, собственная мать заявила об этом прямым текстом: он не достоин ничьей любви.        — Не уходи, — робко просит студент сожителя, — просто послушай меня, не уходи.        Феликс оборачивается на вернувшегося и удивлённо вскидывает бровь. Его сосед никогда в жизни не выглядел так жалко, как сейчас. Право, может действительно что-то случилось?        Юноша подходит к Слуцкому, встаёт на цыпочки, прикладывает ладонь ко лбу соседа и пытается понять, не заболел ли он, до того поведение его казалось странным. Нет, кажется, просто пьяный. Но Феликса с детства научили, что пропускать мимо ушей речи пьяных людей нельзя, они всегда говорят правду и только правду.

«Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Запомнил?»

       — Вроде не горячий, — делает вывод Феликс, — ну, рассказывай.        Вару беспомощно скатывается вдоль стены и обнимает колени, уткнувшись носом куда-то в них же. Он ничего не отвечает, но за время, прожитое вместе, светловолосый юноша давно привык к тому, что подобным образом его сосед себя обычно не ведёт. На его душе действительно неспокойно.        Парнишка садится рядом со своим сожителем и печально смотрит на него. Совсем недавно Вару спас ему жизнь, а сейчас беспомощно сидел на холодном полу и бесцельно смотрел куда-то вдаль. Взгляд его расфокусирован, но мысли явно на чём-то сосредоточены. О чем думает человек в минуту отчаяния? Он о чём-то жалеет? Он чего-то хочет? Он пытается собрать мысли воедино? Сложно сказать. Всё вокруг казалось таким странным, будто это какой-то дурной сон или чья-то глупая выдумка. Может это всё-таки очень злая шутка? Нет, точно нет… Даже такой нечестивый человек не смог бы так долго и так хорошо притворяться.        Лёша кладёт свою голову на плечо своего спасителя и пытается сформулировать что-то связное. Однако, почувствовав, что парню крайне неудобно, Феликс негласно разрешает несчастному положить свою голову ему на колени. Что ж, настала его пора спасать.        — А чего ты не жалуешься? — В удивлении спрашивает Калиновский, ожидая, что любой человек, столкнувшийся с серьёзной проблемой, пожелает поделиться с кем-то этим. Однако, вместо этого его сосед просто лежит, смотрит куда-то вверх и молчит. Ничего непонятно. Может просто перепил и словил кризис? Хотелось бы, чтобы это всё-таки было не так.        — А что мне говорить, Феликс? Ты итак всё понимаешь. — Незатейливо выдаёт юноша, что печалит его собеседника ещё больше. До того всё плохо?        — Ты не плохой человек, — негромко приговаривал Феликс, гладя соседа по голове, — ты хороший, но совершал плохие поступки.        Вару закрывает глаза и молча слушает. Впервые кто-то пытался его успокоить, ещё и с такой нежностью.        — Я вот психованный, эмоции свои вообще не держу, — продолжил парнишка, — но я от этого плохим не становлюсь. Жизнь наша так устроена, что пусть все люди разные, все они способны самосовершенствоваться. И ты – не исключение.        Будущий экономист робко берет одну из кистей своего спасителя и прикладывает к своей щеке, закрывая глаза. Ни то проникся нежностью, ни то сильно устал, ни то чрезмерно напился, а может и всё сразу. Но Феликса это слабо смущает, он во время эмоциональных потрясений ведёт себя куда хуже, чем Вару, который просто беспомощно лежит на полу и слушает успокаивающие речи. Если помочь ему сейчас и поговорить о проблемах – потом не придётся спасать его жизнь.        — Фелька-а… Добрая душа! — Эмоционально произносит студент, всё ещё лёжа на коленях. — Прости меня, пьяницу…        — Тш-ш-ш, — успокаивал его Калиновский второй рукой, — тихо-тихо, не нервничай. Всё в порядке, просто успокойся и иди спать.        — Не хочется мне спать, — шмыгает носом парень и поворачивается на бок. — Грустно мне.        — Ну не сидеть же нам так всю ночь..? — Бормочет социолог, продолжая приятно ерошить чужие волосы. — Давай всё-таки в душ и спать.        — Я боюсь оставаться один, — откровенничает Вару, после чего Феликс понимает, что бросать его сейчас категорически нельзя. Ох, до чего же с ним сложно…        — Ладно, пошли вместе, я с тобой просто посижу. — Соглашается юноша, видя соседа в глубоком отчаянии. А тот только рад.        Феликс загоняет сожителя в ванную комнату и ждёт, пока тот разденется и скроется за шторой. По правде говоря, он сам уже устал и глаза его слипались, но бросить Вару сейчас было бы затеей еще хуже, чем согласиться и стоять здесь.

«Социология есть учение об обществе. Прежде всего Вы должны быть человеком, изучающим других людей! В этом и есть смысл Вашей дальнейшей работы». — Вспомнил прозвучавшее никогда слова ректора Феликс, в ожидании стоя у двери. Да, так оно и получается.

       — Заходи! — Раздаётся голос страдальца и светловолосый юноша наконец-то входит в ванную, закрывая за собой дверь. Скорей бы это всё закончить.        Феликс садится на стиральную машину и собирается завести непринуждённый разговор, чтобы максимально его расслабить. Не то чтобы даже дружеский, скорее вообще ни о чём. Просто задать несколько пустяковых вопросов, получить на них столько же пустяковых ответов и наконец-то отправить несчастного отдыхать. Только и всего, что может пойти не так?        — А когда у тебя день рождения? — Резко спрашивает Калиновский, глядя куда-то в пол. Надо же, столько месяцев вместе прожили и никогда не интересовались.        — Двадцать первого декабря, — отвечал Вару, — удобный ребёнок: мне дарили один подарок на два праздника.        — Надо же… А у меня четырнадцатого апреля, ещё нескоро.        — Ребёнок, — усмехается Лёша их смехотворной разницы в возрасте длинной в шесть месяцев. Феликс ещё и старше, надо же!        — А ты какого года рождения, цыплёнок? Ты старше меня что ли?        — Двухтысячного, — отвечает юноша, — меня рано отдали в школу, в шесть лет.        — О, а я девяносто девятого, — улыбается Вару, — мы – дети разных тысячелетий, хе-хе.        — Надо же, — мечтательно улыбается парнишка, — столько вместе прожили, а я даже дату твоего рождения не знал. Но я так и думал, что ты старше.        Пьяница на мгновение замолкает.        — А ты поляк что ли, Феликс? — Продолжает череду дурацких вопросов парень.        — Ну, корни у нашей семьи польские, но там уже сто раз всё перемешалось… В России же так у всех, сам знаешь, хоть где-то, хоть кто-то, да найдётся, но все зовутся россиянами. А ты с чего решил так?        — Фамилия польская у тебя.        — А ты в них разбираешься?        — Не то чтобы… — впадает в воспоминания Слуцкий. — Матушка рассказывала много.        — Она полячка?        — Еврейка. — Печально произносит студент, сам до конца не понимая, зачем он вообще затеял этот разговор. Невольно мелькают картинки из прошлой жизни, где има Ходель любезно нахваливала сыну Польшу, называю её раем жидовским*. Впрочем, стоит отпустить этот вопрос. И без него хорошо было!        — Так ты тогда тоже, получается, — рассуждает Феликс, — здорово.        — Да, я тоже получаюсь. — устало вздыхает несчастный и решает перевести тему. Она ему неприятна.        Они ещё недолго болтают о чём-то пустяковом, прежде чем Слуцкий наконец-то выходит из душа и приводит себя в порядок, чтобы наконец-то лечь спать. Маленькая личная победа Феликса – он смог успокоить кого-то, кому нужна была помощь!        Молодые люди выходят из ванной комнаты, полностью готовые ко сну и собираются расставаться. Феликс напоследок улыбается своему несчастному сожителю и собирается скрыться за дверью своей спальни.        — Спокойной ночи. — Мягко произносит парнишка и скрывается за дверным проемом.        — И тебе тоже, Феликс.