Лемниската

Это была она. Крис чувствовал это так ясно и отчётливо, как и отчаянно-бешеный, словно бы задыхающийся стук сердца в груди, как и непонятную безысходность, чем-то острым впивающуюся между рёбер и мешающая дышать — и он задыхался так явно. И потом эта ярость. — Глубже, чёрт тебя дери, — рычит он яростно, с проклятым затаённым чем-то, и грубо схватывает за волосы блондинку, сильнее насаживаясь на её глотку — она издает булькающий звук, в глазах у нее стоят слезы, но Крис не обращает внимания — лишь бы сосала, лишь бы сосала лучше. Крис так хочет почувствовать этот всепоглощающий оргазм, как это бывало раньше, но сейчас не чувствует даже отблеска этого — лишь облегчение в своей плоти, когда, наконец, извергается прямо в теплую стенку горла той девчонки. У неё уже откровенно бегут слезы по щекам, когда после Крис отталкивает её от себя, как надоевшую собачонку, и даже спасибо не говорит. — Кто тебя сосать учил? Это ему несвойственно вообще-то. Его любимое — это заманить улыбкой, сказать пару вежливых словечек, сладких комплиментов, от которых девушки теряют головы, а, может, что-то едко-пошлое, сводящее с ума, грязное — зависит от ситуации. Своей постоянно горящей ярости он не показывает — от такого в объятия не падают. За такое не обожают всем сердцем, от такого с ума не сходят, словно от горячки. Он был болезнью, которая поражает быстро и убивает медленно — высасывает все соки и наслаждается каждой частичкой твоего мучения. Он тщательно отыгрывал давно предначертанную ему роль и был доволен — роль, кажется, срослась с настоящим ним. А какой он был настоящий? Девчонка уходит молча, лишь показав ему средний палец, а Крис только может, что ширинку застегнуть и ухмыльнуться в своей манере — глупо, насмешливо и злобно, словно собака Павлова. Все это — просто рефлекс. А по-другому он и не умеет. Они стояли за серым подъездом, и стена закрывала от прохожий этот унизительный и отвратительный отсос (на языке остается словно привкус горечи). Его эстетика — это подростковые вечеринки, зажатая холодная банка пива в руках, дешёвые сигареты, после затяжек которых нестерпимо тошнило, губы чужих, которые всегда были чем-то не таким, пошлости на ухо, сказанные словно невзначай, разбитые носы, и… бог всемогущий, все это было таким ненастоящим. (А настоящего Крис и не хотел). Мороз пощипывает щёки, опавший член пульсирует, а снежинки всё падают и падают на голову, куртка расстегнута — грудь обдаёт холодными порывами ветра, и внезапная мысль словно ударяет под дых — а ведь та рыжеволосая, наивная и смешная, с щенячьей тоской в серых глазах могла бы дать ему то самое настоящее. Дышать внезапно перехотелось — Крис бьёт кулаком в бетон, чертыхаясь и отчаянно сопротивляясь, словно истеричный подросток. Настоящего не нужно. Нужно жаркого, грязного, фальшивого, как стоны шлюх — всегда не в ноты, и выбивающего дух, отчего точно не больно и не будет никогда — разве дешёвок пускают в душу? Вот и его никто не пускал. * * * Одна эсемеска от Ибен — и он радостный, как щенок идёт к ней. Может быть, это поможет? Может, получится изгнать это из груди? А как вообще разорвать эту чертову красную нить? Крис не хотел, бог, как он не хотел быть связанным хоть с кем-то, постоянно давящее, отчего больно на физическом уровне — он знал. И особенно с ней — с девочкой, тело которой всё покрыто ранами, шрамами от его руки, у которой глаза такие были счастливые. Она же ждала, надеялась. А он чуть не убил. Но ничего, всё еще впереди. — Привет, сладкий, — улыбается Ибен призывно с порога. Тело у неё привлекательное и пахнет вкусно — а сейчас все её изгибы подчёркиваются шёлковым халатиком. И Крис плотоядно ухмыляется, предвкушенно — снова рефлекс. Он так много знает о её теле, что ему, на самом-то деле, не интересно уже, а от запаха ванили от её волос тошнит неимоверно — слишком, слишком. Он входит в её теплый дом — пальцы слегка вибрируют после мороза. Знакомые картины, знакомые потолки, знакомые мраморные полы, знакомое улыбающееся лицо Ибен, которая и хотела бы, да ничего не может уже дать ему, но она так старается, что Крис даже хочет принять от неё это — из уважения. Он подаётся в её объятия, скользит руками по тонкой талии и отвечает на влажный, ласковый поцелуй — когда-то его заводило, и замирает в ожидании. Трепет? Бабочки? Возбуждение, черт возьми? Хоть какие-то чувства? Ни-че-го. И от горечи он сжимает пальцы сильнее, от разочарования углубляет поцелуй — ну давай же, чувствуй. И Ибен тоже старается, расстегивает ему ширинку, берёт его член — вызывает только отторжение. Красная нить натягивается. Дышать становится тяжелее. Крис отталкивает Ибен неожиданно и растерянно — он просто не может. Так вот как это происходит? Ты просто не можешь изменить на чисто физическом уровне, когда уже увидел ее лицо, когда узнал, с кем ты связан? Ты просто не можешь перебороть через что-то внутреннее? Крис против воли выдыхает, а затем спрашивает хрипло у Ибен: — Ты тоже не можешь? Почувствовать что-то ко мне? Она улыбается грустно и засстёгивает пуговицы на халате. — Нет. Такова цена — ты можешь ощущать что-то к соулмейту. Крис скрипит зубами. Крис сжимает и разжимает бездумно свои кулаки, а потом обещает клятвенно ей (себе?): — А у меня получится. Дверь закрывается с разъярённым хлопком в полной тишине. * * * Это просто глупый протест, глупый вызов ненавистной ему системе соулмейтов, просто идиотской, на самом деле — и это сопротивление не даёт почувствовать себя кем-то большим. Кем-то другим. Кем-то нужным и кем-то не таким одиноким. Он бродит по Осло декабрьским вечером, не смотрит в лица прохожих, дышит горячо на свои замерзшие руки (холодно чертовски), упирает глаза в грязное месиво асфальта, а снег всё падает и падает. Что же это? Ингрид. Теплый язык по шее, согревающее дыхание — только там, за грудиной по-прежнему минус. Сара. Нежные пальцы, красивый голос, вкусно пахнет. Крис держал её в руках точно так же, как Ибен, — и замирал, в нелепом ожидании чего-то, что так и не наступило даже после еще четырех девушек. Анастейша. Кирстен. Нелл. Альба. Искра, буря, нежность, легкий порыв, биение сердца в упоении, всё, чего ждут все остальные, что такое прекрасное — неужели он этого недостоин? Мальчик-блядун, глупый и яростный. Дешёвый. Ненастоящий. Фальшивый. А мальчик-блядун ходил сегодня по рукам — от него пахло столькими духами, на шее у него столько засосов — но потрахаться он так и не смог. А тот самый мальчик-блядун идёт сейчас по улице, одинокий, растерянный, совершенно сбитый с толку, отчаянный — зашить что-то в груди, что когда-то давно разорвалось и так и не смогло сростись, не получилось. Он вдруг останавливается посреди дорожки и смотрит вдаль пусто и удивленно будто. Как же это так получилось? Почему же всё так? * * * Он приходит домой поздно. Мать ничего уже не спрашивает, только смеривает грустным потерянным взглядом таких же, как у него, зелёных глаз засосы на его шее и не говорит ровно ничего — смирилась. Они похожи, Крис и его мать. Такие же каштановые волосы, изящные лица, красивые — только мать слабая. А Крис сильный. Крис точно сильный — он ведь жив и даже невредим. Главное, это начать эту войну первым — и выйти из неё, естественно, победителем. А то, что останется на месте души после, не так важно — он же выжил, правда? — Кушать будешь? У меня картошечка, — растерянно лепечет Натали и сгибается под полупрезрительным, небрежным взглядом сына. Она растила его не таким стервозным, слепым к чужим страданиям, только настала пора признать — она в жизни проебала многое. А Кристофер перерос её на голову — он словно новая ветка эволюции. Беспощадная, красивая, холодная — только такие, кажется, и выживают. — Принеси в комнату, — на отъебись отвечает. Закидывает куртку на вешалку и поднимается к себе. В холле на всю стену портрет отца — Крис привычно отводит от него глаза и просто проходит мимо. А когда мать заносит ужин в его комнату, а потом без слов хочет уйти, бочком, словно боясь его потревожить, Крис вдруг резко переводит на неё глаза — острые, впивающиеся так больно, что остаются рытвины, и спрашивает резко: — Как так получилось, что мы остались одни? Скажи, мама, я хочу знать. А Натали пожимает точёными плечами в красивом платье (только наряжаться не для кого — а пустые куклы уже не в моде) и улыбается неловко, не зная, как ответить на его вопрос, что вдруг резко помешал дышать. Она глаз не отводит, а улыбка становится всё грустнее и грустнее. — Я не знаю, сынок. Она не говорит, но Крис так и читает у неё в безнадёжных глазах — только ты у меня и остался. * * * Пятничные вечеринки стали почти его смыслом жизни. Только в этот раз как-то всё по-другому. Только в этот раз чувствуется как-то всё острее, в отличие от его обыкновенной пустоты — бросает то в жар, то в холод, пульс резко подскакивает, а дышать становится совсем невмоготу. Крис выходит на улицу за глотком свежего воздуха и достает сигареты. А потом вдруг замирает — на дорожке чуть вдали стоит знакомый силуэт с рыжими волосами, выбивающими из знакомой нелепой белой шапки — и тогда последний вздох просто застревает в глотке вместе с никотином. Крис давится и внезапно понимает, что было не так — нить сократилась. Да. Это чувство он зовет теперь нитью. Как её обрубить, чтобы раз и навсегда? Он заходит в дом Вильяма торопливо. Садится на диван, склеивая к себе на колени сразу какую-то хихикающую пьяную девицу — и этого вполне достаточно, чтобы спрятаться за её спиной, как трусливый щенок. А вскоре и он пьянеет — сначала никак-никак, а потом вдруг резко нахлынывает, и комната качается перед глазами, и чувств становится вдруг слишком много для него одного — но разум почему-то остаётся кристально чистым. Он старательно прячется от рыжей в уголке — закрывается и ведёт себя тише мыши. А потом вдруг понимает, что эту самую нить нужно обрубить прямо сейчас. У него получится. Получится. И тогда он наконец почувствует что-то, правда ведь? — Пошли наверх? — безыскусно и как-то слишком просто для него спрашивает Крис, наклонившись к уху девчонки — пахнет она шоколадом. Голос у него пьяный и хриплый. Девушка встречает идею предвкушаюшим хихиканьем, пока у Криса в груди ворочается тяжёлая надежда, почти мёртвая — и в то же время что-то душит. Сейчас всё решится. Но хочет ли он, чтобы оно решилось? Поцелуи у неё коньячные — не противные, но забыться под них не получается никак. Крис искусственно повышает себе сердцебиение (ну давай, чувствуй, мудак, в л ю б л я й с я), когда задирает ей юбку, дышит в тонкую шею, тяжело и жарко, целует влажно, шепчет что-то грязное, низменное и упирается членом ей в бедро — ну хотя бы похоть. И этого вполне достаточно. Рыжая умрёт. Это ничего — для него всего лишь вставить свою штучку во влажную вагину изнывающей от желания девчонке. И ничего у него в груди не сжимается. Всю жизнь было всё равно, и сейчас всё равно тоже. — Э-эй? — вдруг дверь спальни резко открывается, слышится сзади покашливание неловкое, Крис неохотно отпускает от себя девушку и поворачивается — и застывает. Рыжая. С серыми глазами — с теми самыми серыми глазами, которые сейчас смотрят на него так раздирающе, так невозможно… больно. А Крис даже как реагировать не знает, не умеет просто, лишь чувствует, как та самая нить уменьшилась до крохотных миллиметров и вибрирует. И первая его реакция — хриплый рык (не слышь растерянности, только не слышь): — Я сказал тебе не приближаться, так какого хрена, блять?.. А она открывает рот, хватает воздух, но ничего не может вымолвить — лишь руки беспомощно прижимает к груди. Испуганная девчонка скрывает бинты под длинными рукавами свитера — только Крис-то всё равно видит, и внутри него что-то поднимается. А потом девушка наконец улыбается грустно, обреченно и неловко и говорит подрагивающим тихим голосом: — Я просто хотела сказать… Не забывай — тебе будет приятно, тебе всего лишь на один раз, а мне… мне будет очень больно. Переводит дух. Прикрывает глаза, а Крис сглотнуть не может, словно кто-то сомкнул пальцы на его горле. — Просто… не делай мне больно, хорошо? Пожалуйста. И улыбается с такой надеждой, затаённой глубоко — такой же, как у Криса, что тот вдруг понимает. Он не сможет.