Лемниската

Мир лучше не становится. Спокойнее в этом мире не становится тоже — но Эва теперь может хотя бы ходить в школу, выполнять домашнее задание и приготовить вкусный ужин себе самой дома (вкусная еда — наконец-то), и радоваться жизни. Но радуется она так, как заводная куколка — насколько хватает оборотов, настолько она занимается делами и чувствует себя почти счастливой, а как заканчиваются, так и останавливается в нелепой позе, как вкопанная — падает навзничь и сил на слёз даже не остаётся. Но она по-прежнему в порядке, что бы кто не думал — она ведь не одинока теперь. У неё есть Нура. Она учится жить. И это оказывается почему-то сложнее, чем казалось. — Ты что, даже не знаешь, что у нас вечеринка на выпускной? Всего два года осталось… — ахает Нура. Она беспокоится об экзаменах и о многом прочем. Эва неловко улыбается, пожимает плечами — ну откуда ей было знать? — Ты что, не знаешь, как дойти до торгового центра? Ты что, не можешь купить лекарств? Ты что, не знаешь, как вести себя на вечеринках? Ты что, не знаешь, как вести себя, чтобы тебя не считали фриком? Ну, скажите, откуда ей было знать? В больнице ведь всего этого не скажут, в больнице не подскажут, как отличить действительно хорошее отношение от насмешки. Эва чувствует себя дурочкой полнейшей, когда какая-то красивая блондинистая девушка заводит с ней разговор, мило улыбается, спрашивает о вечеринке, делает комплимент о прическе и макияже, а затем отходит к своим подружкам и начинает дико гоготать — Эва потом узнает, что волосы у неё потом по-идиотски растрепались, тушь размазалась, делая её похожей на панду, стрелки и вовсе поплыли на веках, а свитер какой-то дурацкий, с этими оленями — такие носили только в четвертом классе. Ей любезно сообщает об этом подружка блондинки, когда она проходит мимо — и смотрит так насмешливо-снисходительно. Издевательски. Свитер Эвы становятся достоянием красивых третьекурсниц. Нура улыбается и говорит, что он милый, — у Эвы внутри лёгкие плавятся от благодарности, что щемит между альвеолями. Но ничего, в следующий раз у неё получится лучше — в следующий раз ей улыбнутся искренне. Эва принимает неудачи со смиренной улыбкой — что будет с ней, если она опустит руки? Нет, надежда ещё есть. Всё ещё обязательно наладится, и над ней не будут смеяться в коридорах, вспоминая, как она неудачно напилась на одной из вечеринок. — Ты просто не приспособлена, — говорит как-то Нура, а Эва доверяет её опыту. Она продолжает ходить в школу — куда ей деваться? Отцу всего не скажешь, а если и скажешь, то он ничего не сможет сделать и только скажет, что ерунда всё это. Эва почти согласна — почему тогда так досадно? Крис (как она узнала потом) с удовольствием смеётся с третьекурсницами над ней, обжимаясь с ними на переменах (руки у него красивые, с выпирающей сеточкой вен и собственнические — держат за талии тех девчонок крепко и властно, почти жестоко), а Эву окидывает взглядом… таким незначительным словно, таким, что она и чувствует себя незначительной, лишней и совсем глупой — и это обидно больше всего. У неё досада горит где-то в горле, это ведь неправильно. Так ведь не должно быть — и у неё руки чешутся что-то сделать: убить, поцеловать, поранить, ударить, хоть что-нибудь, да только сделать она ничего не может. И поэтому она продолжает просто жить. Всё образуется. С урока первокурсников отпускает звонок — и тот самый бубнилка-учитель тригонометрии кричит вдогонку: — Не забудьте выполнить задачу в приложенном файле! Эва не торопится, собирает учебники спокойно, также спокойно выходит, теряется среди толпы, но в столовую не идёт — там противные пепси-макс со своими насмешками. И пока она думает, куда бы спрятаться (не трусость, бла-го-ра-зу-ми-е), ей очень кстати попадается какая-то дверь — подсобное помещение. И она юркает как-то незаметно для себя, а потом садится в почти полной тишине за полку с швабрами, тряпками, бутылками с чистящими средствами. Глупо, ведь её здесь никто не может найти, можно было просто сесть на ведро — но так спокойнее почему-то. Вдох. Выдох. Вдох — она расслабляется, хочет почитать параграф по биологии, но тут дверь резко открывается, показывая её ушам кусочек гула учеников на перемене, а потом снова закрывается. Вдох застревает в глотке, Эва замирает в мизерном помещении — ни встать, ни лечь в полный рост, чтобы не задеть эти швабры. Хоть не заметили. Хоть бы не заметили. — Чёрт, — тихий мужской голос. Слегка раздражённый вздох. — Сука, сука, сука, блять. И это полугневное-полуусталое «сука» на выдохе вдруг кажется поразительно знакомым. Как и голос, словно скрежет гвоздём по стеклянным нервам — красивый, но такой ядовитый. Мелодичный, но звериные, ненастоящие интонации портили всё впечатление — знакомая фальшь. Сердце у Эвы стучит, словно маленькие молоточки в той старой табакерке — быстро, загнанно, испуганно. И она тихонько выглядывает между полками. Ну точно. Крис. Только легче от этого не стало — только дыхание затруднилось от знакомого чего-то, что не давало покоя, что не давало находиться просто рядом с ним — хотелось чего-то большего. Хотелось разбить эту стену в нём из фальши и лжи — Эва ведь её чувствовала. Как и то отчаяние, когда понимала, что пробиться ей вряд ли удастся — ведь там целый лабиринт из этих стен. И где-то внутри, далеко-далеко прячется Крис. Она найдёт. — Сука, да где же вы?! — он шарит по карманам своей толстовки, своих джинсов. И голос у него всё тот же злой, всё тот же яростный — и это настоящий Крис. Не тот мальчик, который сексуально-обворожительно ухмыляется, флиртует, кидается пошлыми намёками, как мячиками для пинг-понга, а тот яростный, всененавидящий Крис — Крис, из которого больной гнев рвётся из-под трещин. Эва видела его сейчас. Эва почти не дышала — но нет, её он не пугал. Эва видела и пострашнее (там, у себя внутри, где даже самой заблудиться проще простого). Шоколадные зрачки в тусклом свете одной лампочки почти поглощали серо-зелёную радужку — кулаки сжимались и разжимались в исступлении, а сам он облокачивается о стену, вздыхает прерывисто, выпуская с выдохом внутреннюю слабость — никто не видит ведь. Только Эва видела. А потом он находит их. Таблетки. Эва их узнаёт мгновенно — она почти прекращает дышать. Она их узнаёт — красную, голубую, фиолетовую, оранжевую. «Радужные конфетки» — так их называли. И пока он не успевает закинуть их себе в рот дрожащей непонятно отчего рукой, она, не отдавая отчёта своим действиям, выскакивает из своего прикрытия (швабры летят кувырком — весь мир летит кувырком, сводя с ума своим шумом) и кричит почти в ужасе: — Нет! Не смей! Его рука так и застывает на полпути, а зрачки впиваются яростной дрожью в неё — дрожащую тоже, только от чего-то другого, от страха, воспоминаний. От желания. Они оба пялятся друг на друга в шоке, и пока Крис не успел прийти в себя, Эва подходит к нему ближе (лишь бы не разорвал голыми руками — он ведь может), берёт его ослабевшую руку в свою ладонь (она у него холодная, шершавая, костяшки сбиты — тоже ведь шрамы). Он смотрит удивленно, а она так боится, что даже рука слегка трясётся — Крис не делает ничего, только смотрит на то, как она по одному разжимает его пальцы своими тоненькими, горячими, почти обжигающими для него, быстро отбирает у него все таблетки. И когда она уже выбросила их в форточку, он только приходит в себя, вскакивает, начинает полурычать-полукричать: — Что ты, блять, делаешь? Ты хоть знаешь, сколько я бабла за них отвалил? Что же ты натворила, дура? И смотрит на неё так, что Эва даже думает — сейчас точно прибьёт. И он даже порывается, руку протягивает, тянется к ней — она сжимается в комочек, почти сливаясь с полкой, но всё же не жалеющая о своём легкомыслии, но потом… потом просто сникает и садится на корточки к стене и прикрывает глаза, хватается за голову, почти рвёт свои волосы. Эва просто стоит рядом, не решаясь сесть рядом. — Господи, они были нужны мне, нужны, — шепчет он отчаянно, и Эва вдруг понимает: еще и беспомощно. — И что мне теперь делать? — Поверь, Крис, они тебе не нужны, — она говорит это почти неслышно — и был бы тут ветер, точно бы унёс. Опускает взгляд на него и так хочет прикоснуться, что своего желания немедленно пугается. — Да что ты понимаешь? Что ты можешь понимать? — он насмешливо обжигает её изумрудами — а за радужкой она видит ту самую чертову необходимость, ломку, от которой становится невыносимо даже дышать. Он хотел их, таблетки, а без них лишился того единственного. Сейчас он был не в себе. Но даже сейчас пытается уязвить её ранить, воюет с ней, лишь бы с собой не воевать. Жаль, что он не понимает — она на его стороне. Всегда будет. — Я понимаю, — хмыкает Эва полугорько-полусожалеюще. И лучше бы она не понимала этого. Она не была наркоманкой. Это было просто так. Это прошло уже год назад — почти вечность. Это началось с морфина, чтобы заглушить боль от жгучих ран — в тот март либидо Криса было особенно ярким. А потом она постепенно увеличивала дозу (таблетка за таблеткой, без воды, трясущимися пальцами) — так, казалось, и внутри становилось также пусто. Обезболивающее действовало идеально. Оно заглушало её — а она этого и хотела. Этого становилось недостаточно. Она хотела заглушить себя до конца — и в итоге нашла нужных друзей. «Радужные конфетки». Красные, фиолетовые, голубые, оранжевые — становилось так хорошо-хорошо. И раны, когда они вдруг появлялись на теле, не ощущались совсем — Эва лишь смеялась и смеялась, глядя, как кровь вытекала из неё быстро. Она почти ничего не помнит из того времени — вспоминает лишь тот ужас, сковывающий все тело, когда она начала осознавать, что погибает, по-настоящему, долгий курс лечения. Она в порядке сейчас. Точно в порядке — она не сопротивляется больше боли, она не слабая. Эйфория. Рассыпанные по белой простыни «радужные конфетки». Смех Эльзы, её желтые зубы. Шприцы. Кровь. Тайные побеги. Больничная палата, крики. Теперь всё хорошо. Она так и говорит ему (себе?): — Теперь всё хорошо, — шёпот у неё жалкий, и чтобы убедить его, она улыбается — по крайней мере, старается. А он вдруг смеётся — опрокидывает голову, пока из глотки выскаскивают, выхаркиваются почти лающие звуки. Всё воюет, пока Эва хрустит пальцами. — Ох, ты смешная такая — как там тебя? — отсмеявшись, шпарит по коже насмешливо и жестоко. И слабым даже не кажется вовсе — только вот Эву не обманешь. Она его насквозь видела — красная нить его к ней привязала, и ничего с этим не поделаешь. — «Теперь всё хорошо». Черт, и это мне говорит девчонка, у которой одни бинты и шрамы под одеждой — я даже представить боюсь. Как же жалко и дешёво. Он схватывает её руки вдруг за запястья, приподнимает свитер, глядит на бинты непонятным взглядом, отпускает ее руки резко — они повисают безвольно, а потом Крис почти выплёвывает из себя смех. Эва пытается сохранить остатки достоинства — и улыбается, полируя улыбкой маску, что скрывала всё. Он этого не видел, глупый. — Нет, Крис, я не позволю тебе. Я знаю, зачем ты их ешь, эти таблетки. Знаю, как они тебе нужны. Но… это пройдет. Я не позволю делать тебе больно себе, понимаешь? — спрашивает почти отчаянно — ищет его взгляда, а он почти также отчаянно его прячет. — А тебе будет. И тогда я буду рядом. Ведь и мне тоже будет больно. А он встает, сразу становясь её выше — и Эва теряется, и её последние слова звучат и правда жалко. Глядит на неё почти с жалостью, только эта жестокая насмешка на грани жестокости всё портит. — Я в этом не нуждаюсь.