Лемниската

Через некоторое время узнаётся, что Крис — лучший друг Вильяма, того самого парня Нуры. И как-то так незаметно получается, что ходят они теперь вместе — и непонятно, кто к сладкой парочке соулмейтов прицепился, то ли Крис, то ли Эва. Они двое в их квартете явно были лишними — смотреть за поцелуями, телячьими нежностями обоим не улыбалось. Эва только отводила глаза, а Крис и вовсе не стесняясь кривился, словно целый лимон съел. Вильям только усмехался и давал другу подзатыльник, а потом многозначительно подмигивал, мол, и ты, друг, познаешь это счастье. Никто из них не знал, что Крис и Эва — соулмейты. Об этом он запретил ей говорить. Просто после раза, как они сидели вместе в столовой, поймал её в коридоре. Схватил за руку сзади, а Эва тут же остановилась, словно током пришибленная, повернулась и замерла. Он что, коснулся её? Сам? Она старалась не дышать, сохраняя на своей горячей ладони холодящее ощущение от его кожи (пожалуйста, хоть чуть-чуть подольше, пожалуйста-пожалуйста, замри). Взглянула на их сцеплённые ладони, потом на его лицо. И он тоже опустил взгляд туда, а потом, будто испугавшись, резко выдернул руку. Эва только грустно улыбнулась. Она понимает. Глупый. — Что ты хотел, Крис? — тихо спросила она, не повышая голоса, хотя в коридоре было слишком шумно. И он вдруг был как-то слишком уж близко — со стороны, наверное, они выглядели, как парочка. Он так низко опустил к ней голову, что она смотрела прямо в его зеленые глаза, почти не поднимая своей головы. Отрывать взгляда не хотелось (ну смотри же, смотри, я готова, я знаю тебя, не прячься, не прячься) — только он сам отвёл его в сторону. Из Эвы словно весь воздух выкачали, эти их прятки-гляделки, просто возможность быть с ним хоть немножко забирало слишком много сил. — Не говори Нуре и Вильяму, что мы… ты знаешь, — его голос звучал низко сейчас и хрипло — уязвимо. Он тоже говорил тихо и без привычной ей злости, и у Эвы пошли по коже мурашки от его голоса. Так вот как бывает, когда он настоящий? — Соулмейты, — напоминает Эва с напором, с каким-то твердым упрямством, поджав губы — слушай, слушай, привыкай, Крис. Я не намерена отступать.  — Мы соулмейты. Миг — и он снова злится. Кривит губы в невозможности что-то сделать, а глаза горят желанием её придушить. Эва не боится. Она выучила его бешенство по каждому взгляду, по каждому слову, по каждой интонации — и теперь не боится. Только не теперь. — Да, — он практически выплёвывает это слово снова своим ядовитым голосом и скрывается под насмешливой усмешкой. Только вот Эва видит, что он судорожно сжимает и разжимает кулаки. Это слово, это запретное слово лишает его рассудка. — Соулмейты, родственные души, если тебе угодно, — а теперь он над ней глумится. Теперь Эва кривит губы. — Ты меня поняла? Иначе я за себя не ручаюсь, рыжая. Эва вздыхает и хочет уже уйти со словами: «У меня есть имя, Крис, Эва», но он снова останавливает ее и требовательно вжирается взглядом и холодным тоном: — Поняла? — Я тебя поняла, — покорно отвечает Эва и вырывает руку. А потом, заходя в класс, думает: «Чего он так боится?» * * * В Крисе столько демонстративности, что впору бы Эве захлебнуться. Он делает всё напоказ (и теперь, когда он чуть ближе, чем где-то там, на вершине популярности школы, Эва может спокойно наблюдать за ним — и не может не), улыбается напоказ, смеётся напоказ, и даже походка у него показушная — чеканная, уверенная, словно он саудовский принц. Эве нравится любоваться им, но вот только её не обмануть — она же видит, что это настолько фарфорово, что он сам не верит в своё великолепие. Девочки влюбляются в его образ, лелеят его, грезят тем, как исправят его — уж она-то точно будет той единственной, у чьих ног будет лежать щенком. Эва была неопытной, но точно неглупой — она таких иллюзий не имела. Эве он нравится даже яростным и слабым. Их совместные обеды за одним стал и обыденностью. Их общение на вечеринках тоже. Только теперь Шистад не один — рядом с ним в столовой сидит каждый раз новая девочка, которая почему-то считает своим долгом рычать на Эву. Она только усмехается — пусть огрызается дешёвка, сколько хочет. Ни одна из них не сидит лемнискатой в его рёбрах пугающим для него приговором «соулмейты» — и так до самой смерти. Её или его. Она, может, и считает себя слабой и трусливой — но глупой точно нет. — Знакомьтесь, это Астрид, — с ухмылкой говорит Крис, садится вместе с новой изящной блондиночкой — четвертой за неделю. Приобнимает ее за плечо. — Твоя новая шлюшка, — расслабленно говорит Вильям. Ему вообще всё равно на всё, кажется, кроме Нуры, у которой на лице написано к блондиночке тоже презрение — она ничего не говорит, но солидарна с Вильямом. Эва чуть хихикает, а Вильям ей подмигивает. Астрид что-то истерично выкрикивает с оскорбленным видом, но никто не воспринимает это всерьёз. Крис издаёт лёгкий смешок и накручивает её локон себе на палец, а потом прижимает к своим губам и шепчет ей на ухо, чуть потёршись носом об её щеку: — Ну, ну, не кипятись, детка. — Эва давится салатом. Крис еле удостаивает её взглядом, лёгким, на секунду мазнувшим по её кислому лицу. А потом шутливо грозит пальцем Вильяму, снова улыбаясь: — Друг-друг, давай без оскорблений? Держи свои грязные словечки при себе. Эва не ревнует. Это же глупость, верно? Он сменит их ещё штук триста и, вполне вероятно, не остановится. Но у неё все равно жжётся что-то внутри. — Да ты же её в койке под собой так же называешь, — не унимается Вильям. И тут уже Крис смеётся. Ему всё равно на неё. Астрид краснеет. Эва почти сочувствует ей — игрушкой, которую используют лишь для того, чтобы похвастаться друзьям, никому не нравится быть. — Эх, всегда нравились блондиночки, — будто бы невзначай замечает Крис с ядовитой ухмылкой, а сам цепким взглядом в Эву стреляет, у которой рыжие волосы растрепались. Она замирает и моргает пару раз. — И стройные, к тому же. И смотрит на то, как Эва кладёт ложку с тортом обратно в тарелку. Она отводит взгляд, чувствуя, как пылают щёки, но только от притворно-вкрадчивого голоса Криса со скрытой насмешкой не сбежать. — Астрид кушает только салатики, поэтому и результат на лицо. А ты, Эвочка, можешь и дальше наедать тортиками задницу. Тогда парня точно никогда не появится. У Эвы на лице застывает улыбка — она по привычке приклеивает её, а сама ничего не может поделать с комом поперёк горла. Что он делает? Почему он так пытается задеть её? Он, кажется, даже с удовольствием смотрит, как она опускает глаза и не знает, куда деть руки, — он снова возвращается к своему любимому амплуа. Смеется; Эва прерывисто вздыхает — раз-два, дыши. Ты уж точно не будешь плакать, как бы обидно тебе не было. Она никогда не считала себя той девочкой, что растопчет свою гордость сама, лишь бы быть с парнем. Она никогда не считала себя такой. И она не собирается подстраиваться. Но так не хочется быть одной. — Что за шоу, черт возьми, ты устраиваешь, Крис? — пока Эва молчит и пытается взять себя в руки, Нура начинает наступление. Она смотрит на него внимательно, и Эва видит — проницательная Нура что-то поняла. — Какое шоу, бога ради? Я просто сказал о моих вкусах, — он делает невинное лицо, но так и заглатывает глазами лицо Эвы с каким-то неистовым диким удовольствием и жадностью до её боли — проглотила ли наживку? Проглотила. И хотела бы быть Эва той самой гордой девочкой, что фыркнет ему в лицо, которая ухмыльнётся: «И что?», у которой самоуважения больше, чем желания, чтобы её кто-то любил (ну хоть кто-нибудь), но единственное, на что её хватает, — это всё-таки доесть этот чёртовый торт, давясь каждым куском в сузившемся почему-то горле, яростно впивая взгляд в стол. Видишь, видишь, ей всё равно? Неистового, совершенно сумасшедшего и запредельно тоскливого желания-жажды, чтобы её любили, в ней всё же больше. Правда, в последнее время хочется, чтобы её любил именно он. * * * Отец в последнее время часто кричит на Эву, что она не ест совсем ничего — так, поклевала чуть-чуть в тарелке, и финита. Эва лишь болезненно жмурится, закрывая глаза, чтобы слезы не выкатились — хотела бы она снова начать есть. Не получается. — Ты ведь только из больницы, и так тощая! — кричит он. Эва даже немного радуется, что ему не всё равно, но больше ей просто выгрызает чувством вины диафрагму. Она ведь не хочет его расстраивать и пытается проглотить кусочек лазаньи. Кричит, а потом умоляет, глядя грустно-грустно: — Эва, ты же у меня такая красивая, что с тобой случилось? Зачем тебе худеть? Эва пожимает плечами, обещает снова что-то, а сама думает: «Недостаточно красивая, пап. Всегда недостаточно». На весах цифры уменьшаются стремительно (если честно, их значения с каждым днём пугают Эву всё больше — она что, тает, как туман утром?), в зеркале костей видится всё больше. Она не кажется себе толстой, вовсе нет, как раз наоборот — сейчас она только становится уродливее, но перед глазами так и стоит насмешливый, вызывающий взгляд Криса, будто кидающий ей вызов. «А ты сможешь быть лучше для меня?». Она всегда видит его на обратной стороне век, он словно выжжен там, стоит закрыть глаза. Он всегда с ней. Как и чёртова обида, как и чёртово гложущее отчаяние. Ну почему, почему никто не может полюбить меня просто так? Она правда не хочет быть одной из тех глупышек, она правда не хочет, вот только на обеде, где Эва снова ничего не съест, а Нура посмотрит на неё странным взглядом, Крис снова с новой худой девочкой. Вот только Эве почему-то становится настолько стыдно за такую себя, что она просто не может ничего проглотить — горло не пропускает. А позже, когда она не ест ничего почти совсем, желудок перестаёт требовать еды, и она начинает забывать о том, что нужно питаться. Нужно жить. Крис не замечает ничего. Или просто делает вид, что не замечает, как ей с каждым потерянным килограммом сложнее держаться тут. — Ребята, у меня есть идея, — заявляет однажды Нура с сияющими глазами. — А пошли на каток в Ледовый дворец! Там так шикарно сейчас! Вильям, конечно, поддерживает идею своей девушки, Крис, поломавшись немного, тоже соглашается от скуки, и Эве ничего другого не остаётся, как присоединиться ко всем. Это кажется довольно хорошей идеей, почему бы и нет? * * * В Ледовом дворце потрясающе красиво — огромный каток, на котором играют огоньки от прожекторов, ледяные статуи, величественный интерьер, лед, который в темноте и загадочном свете прожекторов кажется хрустальным. Эва чувствует, как у неё перехватывает дыхание, когда она коньках катится по льду — неуверенно, но плавно. Крис рядом едет красиво — всё у него получается изящно и грациозно; Нура тоже, словно фигуристка; только Вильям неуклюже держится за бортик и чертыхается. Эва хихикает с того, как он искренне бесится от своей неумелости. Ей хочется покатиться быстро и красиво, неудержимо и почти молниеносно, как в детстве, не боясь падения — но она лишь осторожно шагает. Крис уже вовсю наматывает круги, а Эва тихо и с улыбкой за ним наблюдает — ей нравится. Что он сейчас такой счастливый, краснощёкий, со слипшимися на лбу каштановыми влажными прядками. И он улыбается — не скалится, не ухмыляется. Улыбается. У Эвы сердце сжимается от чего-то… нежного? Ей хочется сохранить это невесомое и легкое, будто сквозящее между рёбер чувство чуть подольше, и она украдкой прижимает горячие руки к груди, а потом к губам, скрывая их улыбку. Нура и Вильям смеются над чем-то вместе, Эва топчется на месте. А потом к ней вдруг подлетает Крис. С этой же улыбкой, без маски. Ей вспоминается тот Крис, который неожиданно сказал ей спасибо, и она совсем не верит. Он смотрит на неё без злости, а потом протягивает руку. — Трусиха, чего на месте стоишь? Ну грохнешься и грохнешься, чего ссыковать? Да давай уже руку, поехали! — Я не боюсь, — угрюмо бормочет Эва и медлит. Ей так хочется огрызнуться ему в ответ, хочется колко припомнить то, как он пытался её задеть, и что-то упрямое и зловредное мучает её. Но потом она снова замечает его улыбку, и слова застревают в глотке — страх спугнуть его хрупкую искренность и будто бы счастье держит её в узде. Ей нравится, когда он такой, ей нравится, каким красивым он становится, как завораживающе блестят его глаза изумрудным теплом (эта перемена настолько поражает сейчас, что до сбитого сердцебиения и тихого вздоха). Ей хочется сохранить это мгновение подольше, ей хочется сделать это вечным — она вжирает его глазами и запоминает. Когда это закончится, она будет всё ещё помнить его таким. Эва робко вкладывает свою руку в его ладонь, обжигаясь холодом, чуть гладит большим пальцем его костяшки, согревая — так хочется навсегда отогреть его, как Кая из северной сказки. Она всегда любила «Снежную королеву», всегда любила верность и храбрость Герды. Крис хмурится. — Что? — Так горячо, — тихо шепчет он, будто бы не дыша, смотря с удивлением на ее маленькую руку. А потом крепче стискивает её. Не отталкивает, не сжимает до боли, как в тот раз — у Эвы в груди что-то щемит, и жаром отдаёт в щёки. Почему если его руки холодные, так тепло? Сначала они катят медленно, привыкая. Эва почти не двигает ногами, он тащит её за собой, а она только с удивлением чувствует, как щёки обдает лёгким ветерком. Он катит под музыку и даже слегка пританцовывает, не сдерживаясь, а потом развивает скорость — почти до бешеной. Эва визжит, кричит и смеётся одновременно, пока он катит её по кругу. И глаза округляются от невероятной скорости, и заходится дыхание, и кричится-кричится-кричится, хочется быстрее. Крис тоже смеётся и катит быстрее. Потом, когда они уже остановились, чтобы перевести дух, Крис с задумчивой счастливой улыбкой тихо говорит: — Люблю кататься. Помню, как папа раньше брал меня на руки, поднимал над головой и катился. Он тихо смеётся, погружаясь в воспоминания. Эва наблюдает за ним и понимает, почему он так весел сегодня. В груди у неё что-то расцветает — ведь он делится с ней частичкой себя. Так хочется еще его. — А я ходила когда-то на фигурное катание. — Никогда бы не подумал. На льду ты как бревно. Эва замыкается, но потом всё же присоединяется к его заразительному смеху — это такая беззлобная шпилька, что ей только тепло становится. Она смеется, а потом вдруг в ушах начинает звенеть, перед глазами появляется пелена, и ноги на льду не держат. Последнее, что она увидела перед темнотой, — лицо Криса. * * * Приходит Эва в себя буквально через несколько минут и сразу видит над собой обеспокоенные лица друзей. И Крис — чуть подальше. Бледный, лицо-маска, напряжённые плечи и челюсти. Эва приподнимается и оглядывается — они в какой-то комнате, а она лежит на кушетке. Видимо, перенесли в одну из переодевалок в Ледовом дворце. Нура и Вильям что-то начинают голосить, обиженно и слегка испуганно: «Как ты нас напугала!». Эва извиняется — от слабости во всём теле голос выходит еле слышным. Она смотрит на Криса — тот, отвернувшись, что-то шклябает на шкафчике. — Не могли бы вы выйти, пожалуйста? Да, всё в порядке. Да, просто забыла поесть, ничего страшного. Когда после долгих споров Нура и Вильям всё-таки выходят, Крис резко поворачивается к ней, саркастически приподнимает одну бровь и цедит сквозь стиснутые зубы с иронией: — Да? Просто забыла поесть, правда? Эва опускает голову. И вдруг в этом голосе, в его лице, когда он подходит к ней и опирается руками о кушетку по обе стороны от неё и устало выдыхает, она вдруг видит то, что чувствует сама. Страх. Он смотрит ей в глаза (близко — красная нить между ними напрягается, вибрирует, мешая дышать) напористо, твёрдо и с какой-то непонятной злостью. — Ты стала страшной. Какого хера ты ничего не ешь? Я этого не хочу. Сейчас мы пойдём в МакДональдс, и ты сожрёшь всё, что я тебе дам. — Я просто… — Эва так много хочет сказать. Так сильно хочет дотронуться до его щеки, провести костяшками. Сказать, что она просто хотела быть красивой для него. Но он останавливает её. Взглядом припирает к её губам, заставляя их закрыть — словно палец прижимает, чтобы она замолкнула. И это ощущается так, словно он к ним и правда прикоснулся — ей до жара и колющих мурашек на губах трудно дышать, пока он смотрит. Пока он смотрит, она не может вдохнуть. — Похер мне, как ты выглядишь и что по этому поводу думаешь. Просто… понимаешь, мне не нравились блондинки. И ты никогда не была толстой. Я просто… чёрт… — его голос почти трясётся, когда он выдавливает через не могу из себя эти слова — Эва видит, как ему трудно. Видит, как выжал из него тот страх последние силы, как сложно ему говорить что-то, что правда. Нить… она всегда между ними существовала. И ничего они не могут с этим поделать. Вот и он не мог ничего поделать с испугом, когда она упала в обморок. — Я просто не хочу, чтобы ты умирала. Эва не дышит. Эва почти даже и не живёт сейчас. Он приближается и вымученно улыбается, а потом прижимается своим лбом к её. Прикрывает глаза. Эва чувствует его частое прерывистое дыхание на своих губах — так близко, такое мятное, такое тёплое. Он рядом. Он не убегает — своим телом, за два дюйма от её только согревает. Эва круглыми от шока глазами с выскакивающим из груди сердцем смотрит на его уязвимое лицо. Ей хочется поднять руки, чтобы обнять, чтобы притянуть, прикоснуться, но она не решается. А вдруг вспугнёт? — Только почему мне всё время кажется, что ты на грани, Эва?