Лемниската

Эва не была продуктом чистой и всепоглощающей любви соулмейтов. Её родители никогда ими не были, а поженились они просто потому, что надо было. Просто потому что пришло время — иначе потом не будет его у тебя, понимаете? Убьёшь ты — не убьют тебя. Шанс найти свою родственную душу ничтожно мал; почти равняется нулю (Крис для Эвы — чистая (не)счастливая случайность), и люди заводят семьи абы как. И всех всё устраивает. А Эва так не хотела. Эва хотела чего-то возвышенного, а если не возвышенного — хотя бы искренного и простого; она хотела, чтобы каждый день с твоей половинкой если не был праздником, то не был хотя бы чем-то вымученным, как у её родителей. Она хотела сказки — и все же, несмотря ни на что, до сих пор верила в них. У её родителей никогда не было сказки. Когда ещё мама жила с ними, не сбегая ни от чего, Эва думала, что они были счастливыми. Эти семейные ужины, походы по магазинам, прогулки в парке и поездки в Америку, в Финляндию, по другим городам Норвегии — это выглядело, как счастливая семья. Но потом, стоило ей повзрослеть, она поняла, что родители просто хотели сделать счастливой её. И поэтому, когда её мать вдруг неожиданно решила приехать, — удивились и Эва, и её отец. Это было в понедельник, утром. Эва, как обычно, утром собиралась в школу в одиночестве — отец спит теперь как можно больше, не в силах проснуться после алкоголя и проводить её. Тихо, как мышка, оделась, приготовила омлет отцу, накрыла его одеялом в гостиной, чмокнула в щёку (даже то, что от него пахло виски, не было отвратительным — Эва знала, что ему нужно время). Она как раз закрывала входную дверь, борясь с порывами декабрьского ветра, как вдруг услышала рык мотора и звук подъезжающей машины к их дому. Обернулась — и тут же замерла, чуть не выронив ключи из рук. Из сверкающего на утреннем морозном солнце порша красиво выходила её мать, Эрика. Она всегда была красивой, и делала всё красиво — такие же рыжие, как у Эвы, волосы, серые глаза и идеальная фигура с изящными выточенными движениями. Эва не знала, где она работала, но костюмы у неё всегда были дорогими, и деньги исправно поступали в семью. Им всего хватало, и всё было вполне в порядке, Эва знала. За исключением того, что Эрика ни разу не позвонила за четыре года. — Привет, Эва, — она сказала это тихо и неуверенно взглянула на застывшую и не дышащую дочь, крутя в руках дизайнерскую сумочку. Эве бы усмехнуться, закричать на неё, но она вообще ничего не могла сделать — ни единой эмоции не чувствовала. — Сейчас, минутку. А потом Эва смотрела, как она подошла к водительскому открывшемуся окну и поцеловала высунувшегося оттуда парня — едва ли старше её. И тогда она приобрела способность двигаться. Встала спиной к двери, закрывая её, и когда мать подошла, чтобы то ли обнять её, то ли просто зайти, вытянула руки вперёд в предупреждающем жесте. — Зачем ты приехала? — она сама не знала, почему её голос сейчас звучал так враждебно, но ничего не могла поделать — Эве после этой картинки хотелось плюнуть этой женщине в лицо. Она не видела, но её собственное лицо сейчас выражало только презрение — Эрика отпрянула от неё, ещё больше испугавшись. Эва почти усмехнулась. А что, ты ожидала того милого котенка, как в тринадцать, да, мама? — Ну как зачем… с тобой повидаться, с отцом… — растерянно пролепетала Эрика. Она смотрела на Эву не как на дочь, а как на незнакомку. Эве стало так горько, так захотелось крикнуть что-нибудь обидное, чтобы она задрожала, — но она только выдохнула, заставляя себя успокоиться. — Отец спит, ты не можешь сейчас пойти к нему, — твёрдо сказала Эва. А ещё у него будет похмелье. Она сама не заметила, как при упоминания отца встала в стойку, сильнее сжала ключи в пальцах и чуть задрожала,  — она сама не осознавала, но к отцу чувствовала нечто отеческое. И она знала, что с ним будет, когда он увидит Эрику, ведь пил сейчас он из-за неё. И она чувствовала, что должна его защищать. И… они вроде неплохо жили вдвоём? Мать нахмурилась и попыталась протиснуться. Эва чуть грубо отпихнула её. У неё так сильно билось сердце в горле, что она не могла дышать,  — а ещё как будто дрожали зрачки, отчего картинка расплывалась. То ли от ярости, то ли от страха, то ли от… боли. Езжай, откуда приехала, ты здесь не нужна, тебе не рады, нам и так хорошо, езжай, езжай, не нужна, не нужна. — Эва, что за вздор! Я твоя мать! Пусти меня в мой дом! — закричала она, и тогда Эва, скрежеча зубами, всё же пропустила её. Она вошла в дом, словно хозяйка и всегда ею была, словно и не уезжала никуда, словно королева — виляя бёдрами, деловито стуча своими каблуками и с идеально прямой спиной. Эва же сзади плелась, как на каторгу. В гостиной, где они сразу очутились, царил беспорядок — Эва пока не успела убраться, она планировала этим заняться после школы. И сейчас… сейчас её щеки пылали от стыда, потому что она должна была, они должны были показать ей, что у них всё хорошо. И когда Эрика брезгливо двумя пальчиками убрала с кресла грязные брюки отца, Эва крепко-крепко стиснула челюсти, чтобы не вцепиться в её идеально уложенные волосы. На диване мирно посапывал отец, от него несло алкоголем, и этот запах тонко витал по всей комнате. Когда мать аккуратно разбудила отца,  — осторожно толкнула его, глядя с таким неуёмным удивлением, что Эве почему-то плакать захотелось. Да, теперь вот так каждый день; да, теперь это нормально, и никто из них не жалуется. И Эва определённо точно винит в этом свою мать. — Зачем ты его будишь? — тихо спросила Эва, закусывая губу. Нет, только не плакать; только не кричать и не истерить. Перебьётся. — Тебе здесь не место. — Нам нужно поговорить, — железобетонно говорит мать, но Эва слышит эту растерянность в голосе. Она прикрывает глаза и делает вдох. — Не будь ребёнком, Эва, прекрати вести себя так. Я ведь твоя мать. Это всегда было моим местом. У Эвы телефон разрывается от сообщений Нуры, которая потеряла подругу, она опаздывает на полурока, но стоит сейчас посреди этой комнаты, судорожно схватившись за лямки рюкзака, моргает часто-часто ресницами, с которых вот-вот сорвутся слёзы, перед глазами всё расплывается — и мать со своим самодовольным уверенным лицом, и храпящий отец на диване в крошках от чипсов. И тогда она шепчет с яростной убеждённостью: — Но не последние четыре года. И не сейчас. В её словах слышится ясное: «Уходи, уходи, не мути воду, не делай хуже». А потом просыпается отец. Он сначала ничего не понимает, садится на диване, растерянно переводя взгляд с дочери на жену, явно не узнавая её, трёт глаза (а лицо и в целом вид такой помятый, что почему-то становится противно-жалко), а потом лицо прошибает вдруг волной острого понимания, он замирает, глаза расширяются. — Эрика? * * * Эва опаздывает, но всё же приходит в школу, к третьему уроку. Они ни о чём толком не поговорили, отец просто тупо пялился, потом куда-то ушел. Мать орала что-то ему вслед, орала и когда уходила Эва — почти сбегала. Ни к чему это сейчас, ни к чему. Лучше заняться учёбой. Третьим уроком у неё испанский, и пока она кладёт куртку в шкафчик, слышит вдруг знакомый голос откуда-то сбоку. Она не хочет подслушивать, правда, оно само. — Да не буду я её навещать! И что, что сын? Нахуй она мне сдалась вообще? И что, что просит? Я ей всю жизнь вообще не нужен был, пускай с психанутыми в одной палате болтает. Всё равно скоро суициднется… Эву словно молнией прошибло — Крис снова кричит что-то яростно. И она не знает, о чем идёт речь, может только догадываться, но… догадаться ведь и правда несложно? Она прикладывается горячим лбом к холодной стали двери шкафчика, выдыхает. Растерянность и какая-то противная усталость, словно из неё выкачали все соки, никак не хочет уходить. Она так устала, боже. Крис, не замечая её, с размаху хлопает дверцей (Эва вздрагивает всем телом) и хочет уже уйти, но замирает, застигнутый её тихим голосом врасплох: — Зачем ты так о матери? Оборачивается, прожигает её взглядом — удивлённым и злобным. Не твоё дело, мол. Эва знает, но внутри что-то так жжётся, грозя обжечь ей грудину, что молчать не получается. Его мать хочет видеть его. — Не вздумай лезть и читать сейчас нотации, поняла? — голос привычно груб; сам он привычно груб, снова и неудивительно. Эву это и не то чтобы задевает сильно — ей просто необходимо прийти в себя. Она просто снова должна быть полной сил, снова должна говорить что-то бодрящее и хорошее. Она сможет. Крис не подходит — топчется на расстоянии пяти шагов и не смотрит теперь на неё. Крутя брелоком в пальцах, сканирует взглядом потолок. Каштановые волосы привычно растрепаны — и Эве до зуда в холодных после мороза пальцах хочется провести по ним. На вид они такие мягкие, и, может, они успокоят её? Жаль, что он не позволит. Он такой красивый, что у неё бы обязательно захватило дух по привычке, если бы это не грызущее чувство. — Я… я не хочу читать тебе нотации, Крис, — она говорит это, оперевшись спиной о шкаф и тоже смотря на потолок. Хочется закрыть глаза и просто заснуть. — Просто понимаешь, и правда может быть поздно потом. И ты будешь ненавидеть себя, что не наслаждался тогда теми моментами; что не думал, что они самые счастливые в твоей жизни. Что так больше уже не будет. Ты будешь ненавидеть себя, что был таким глупым. Мы понимаем, что были так чертовски счастливы уже позже. Он долго молчит, а потом неожиданно хрипло произносит: — Ты не имеешь права меня критиковать. Прекрати сейчас же, я не хочу слышать этот бред. Он тоже как-то по-странному растерян, и по привычке пытается оттолкнуть её, задеть. Эва грустно усмехается — едва-едва. — Крис, ты и правда как ребёнок. Хватит. Хватит, слышишь? Ты не хочешь сейчас снова кричать на меня, делать больно. Я же знаю. Я же вижу тебя насквозь, глупый-глупый. При слове «ребёнок» он словно взбеленивается, взвивается, как верёвка, сжимает челюсти, полыхает зелёными глазами на неё, а на щеках ходят желваки — он снова в бешенстве, и Эва понимает это в какой-то той же прострации. Ей не больно. Ей не страшно. Достаточно того, что она до сих пор не может есть из-за него. — Откуда ты знаешь, чего я могу хотеть, а чего не могу? Блять, вот например, сейчас я хочу тебя ударить. Не думай, что ты меня знаешь — ничерта подобного! Просто заткнись, заткнись! Его голос звенит в этой раздевалке, отскакивая эхом о стальные шкафчики, становясь всё громче и громче, и, наконец, исчезает, когда он уходит, снова побоявшись посмотреть на неё. Эва как раз-таки знала его. * * * Их семейный ужин — сплошной фарс. Они не сидели за этим столом вместе четыре года, так почему сейчас что-то должно поменяться? Эва кое-как прибралась на кухне, Эрика приготовила лазанью, отец помылся и причесался — и для него за последние пару недель это подвиг. Эва видела эту же самую растерянность в его глазах напополам с щемящим отчаянием, и она сама чувствовала отчаяние, потому что совершенно не знала, как ему помочь. Наверное, в её глазах отражалось то же самое. Что делать? Только Эрика щебетала без умолку о своей любимой работе (что же о новом женихе умолчала?), порхала на кухне, готовя лазанью (чёрт возьми, Эву тошнит от лазаньи), смеялась своим шуткам, и всё было бы, как раньше, как в детстве, если бы не Эва и отец, сидящие истуканами на табуретках на кухне, заторможенно наблюдая за её движениями. Если бы не это душащее тяжёлое чувство, что мешало вздохнуть (сожаления, горечи и лёгкого отчаяния). Эрика тоже ощущала его — иногда останавливалась и хрипло вздыхала, оторвавшись от бесконечной трескотни, утирая потный то ли от жары, то ли от волнения лоб и неловко улыбаясь. Как раньше уже не будет. — Ну что, садитесь, дорогие, — пролепетала Эрика неуверенно, словно боясь сделать ошибку. И они сели — тоже неуверенно и по-прежнему заторможенно. Сидят, ковыряются вилками в тарелках (Эва по-прежнему не может втиснуть в себя кусочка — проклятый Крис, проклятая мать, почему так тошнит?). Мать по-прежнему болтает, заполняя своим звенящим писклявым голосом вязкую тишину, даже смеётся, отец пытается улыбаться — силится, силится, а выходит только жалкая гримаса на впалых щеках. А потом Эве надоедает этот фарс — струна терпения лопается с громким треском. Эта мелодия просто кишит фальшивыми нотами. Эва с громким звоном, от которого Эрика вздрагивает, бросает вилку на тарелку. — Что ты здесь забыла? Зачем ты сейчас это устраиваешь? Это так невыносимо жалко, так противно, так глупо! — её голос звенит от напряжения, звенит от всего-всего, от подступающих слёз, которые невозможно сдержать. Она не кричит истерично — но голос звучит так громко, так дрожит, её тело так сжимается в сковавшей дрожи, что это давит на Эрику. Давит на отца, который удивлённо смотрит на неё. — Хватит устраивать этот спектакль! Глупо-глупо-глупо. Эва не может дышать — а ещё, кажется, слёзы и правда выкатываются из уголков глаз. Она злобно стирает их кулаком, дыша часто и прерывисто. Хочется кричать, кричать, кричать на неё, хочется разорвать её голыми руками. Но ещё больше хочется просто лечь и жалобно плакать, свернувшись в клубочек, от всего — от боли и собственной ничтожности. — Эва, почему ты просто не можешь поверить, что я захотела вернуться к вам? — на секунду в Эве вспыхивает слабая надежда (это просто маленькая девочка, которая до сих пор любит маму и скучает по ней, всё ещё хочет верить), но она тут же умирает, стоит ей продолжить: — Но ты права, на самом деле я… Стерва. Какая же она стерва. Нахлынувшая ярость и что-то ещё, что не давало дышать, что буквально разрывало, что до боли в стиснутых кулаках, до сорванной глотки, до истерики хотелось выплюнуть ей в лицо — чтобы она увидела, как ей больно. Чтобы она увидела, что она натворила, и хоть один раз, хоть на минуточку, увидела Эву по-настоящему. Чтобы заинтересовалась. Чтобы ей было не всё равно. — Ты говоришь, что я как ребёнок, но на самом деле это виновата ты, мамочка, — Эва смеётся — выхаркивает обидные ядовитые смешки, беря пример с Криса, зная, как это обижает. И потом кричит дальше, теперь уже не сдерживаясь и едва ли что-то понимая: — Ты дрянь, ты такая дрянь, боже. Ты серьёзно думаешь, что можешь так просто приезжать и вести себя так, как будто ничего не было? Как будто ты… как будто ты не бросала нас на эти четыре года, как будто… Господи. Я что, правда такая плохая дочь? Отец что, такой плохой муж? Почему тебе всё равно на нас? Почему ты нас не любишь? Почему ты меня не любишь? Я что, недостойна этого? Слёзы-слёзы-слёзы, которые теперь и сдерживать не хочется (она и так сдерживала их почти всё время отсутствия матери), текут по щекам — Эва захлебывается в них, размазывая по лицу, захлёбывается в громких рыданиях, захлёбывается в собственном крике. Она так чертовски задыхается. Почему ей всё равно? — Но… Эва… — Эрика растерянно что-то лепечет, тянет к ней руки, но Эва в истерике отпрыгивает от неё. — Нет, нет, молчи, молчи! Ничего не говори! Я… я же правда старалась тогда быть хорошей дочерью, я хотела, чтобы ты любила меня. Я ведь нуждалась в тебе, нуждалась, мама! Когда почти жила в больнице, когда… чуть не умерла, черт возьми! А тебя не было. Не было! Вот и катись сейчас к чёрту! Садись в машину к своему любовничку и укатывай! И никогда, никогда не возвращайся! Теперь ты нам не нужна! Она кричит, а потом вдруг замолкает и бежит к себе в комнату наверх, не слушая летящие в спину крики Эрики. Слёзы никак не перестают течь, когда Эва просто садится на колени на полу и рыдает, обнимая подушку, задыхаясь, и из глотки вырывается почему-то протяжный вой. Эва заглушает его подушкой. Почему, почему всё так? Через несколько часов, когда Эва успокаивается, она всё же решает выйти. Дверь в кухню закрыта, и из неё доносятся приглушённые голоса родителей — Эва осторожно прикладывает ухо к двери. — Видишь, что ты наделала? И что ты хочешь натворить ещё? Ты совсем сбрендила? — Что, что такого? Я просто хочу следовать своей мечте! Я не имею права? — Не имеешь, пока от этого страдает твоя дочь! — А ты не имеешь права указывать мне! Я хочу, а значит поеду! Я найду его, найду! И тогда… — Ну, найдёшь ты своего соулмейта, и что дальше? Это так смешно, Эрика: тебе не кажется, что для детских утопий ты как-то опоздала лет на тридцать? — Тогда… я… тогда я создам с ним семью. Что остаётся? — И ты приехала, чтобы сказать это? Ты великолепна, честное слово. — Не время для иронии, Андор: я просто хочу быть счастливой. — А чем тебя не устраивали мы? На этом моменте Эва перестаёт слушать. Быстро надевает свой пуховик, шапку и выбегает в мороз, защёлкивая дверь почти неслышно. * * * Эрика уезжает в тот же день, в какой и приезжает,  — когда Эва вернулась, её уже не было. Ничерта у них не наладилось. Но дышать хотя бы стало легче. Её отец не был алкоголиком. Вовсе не был. Он и когда пил, был совершенно спокойным — сидел и бесцветным взглядом пялился в одну точку, безвольный, как тюфяк. Эве в последнее кажется чем-то невероятным, что когда-то он был весёлым, остроумным, живым. А после визита матери он совсем раскис — он не делал вообще ничего, только пил. Эва старалась, как могла, пытаясь не поддаваться страху. Она готовила ему вкусные вещички по рецептам из Интернета, включала ранее любимые им передачи, пыталась шутить и смеяться. Иногда помогало. А иногда он плакал. В один из таких моментов Эва подошла к нему, просто спросить что-то (и чтобы убедиться, что всё хорошо), но застала в его любимой позе — сидя на диване, глядя в одну точку, держа в одной руке бутылку с алкоголем, которую Эва осторожно выхватила из слабой ладони и спрятала за спину, а по его щекам текли слёзы. Эва тогда так испугалась этого, что совершенно растерялась и просто встала перед ним. А он неожиданно перевёл вполне осознанный взгляд красных от многодневного пьянства и слёз на неё: — Дочка, я больше так не могу. Эва села рядом с ним и взяла его холодную ладонь в свои маленькие. Положила ему голову на плечо. — Ты правда так её любишь? У неё разрывалось сердце, ей снова хотелось плакать от несправедливости и оттого, что её мир разом рухнул, но ещё больше она хотела быть сильной. — Нет, Эва, не люблю. В этом и проблема. Боже, девочка моя, ты этого не заслужила… — Всё в порядке, ты не виноват. Правда. «Виновата только она». — Нет, милая, виноват. Очень сильно виноват перед тобой. Господи, ты не представляешь, как мне плохо. Я должен взять себя в руки, чтобы снова быть тебе хорошим отцом, но… чёрт, я не могу. — Ничего страшного, тебе просто нужно время, — сказала Эву заученную фразу и сильнее сжала его ладонь. Он вцепился в неё до боли. Он всхлипнул. — Ты такая хорошая, моя девочка. Ты обязательно будешь счастливой, ты ведь это заслужила. Я тебя очень-очень люблю, правда. Я… господи… прости меня. Эва прерывисто выдохнула, крепко обняла отца и прошептала: — Ты тоже будешь счастливым. Мы сможем. Всё будет хорошо. Заварить тебе ромашкового чая? * * * В один из совершенно обычных будних декабрьских дней Нура предложила пойти всей их компанией в торговый центр. Хоть Эва и делала усиленно вид, что всё хорошо, старательно верила, что это действительно так, — Нура видела, что с подругой что-то не так. И Эва подумала, что это довольно хорошая идея,  — вдруг и правда станет полегче от покупок? Раньше она это любила. Отец, как обычно, смотрел телевизор в своей гостиной, когда Эва подошла к нему, уже одетая. — Пап, я пойду прогуляться с Нурой в торговый центр, ты не против? Я тебе чай приготовила, ужин тоже, разогреешь потом, деньги у меня есть с дня рождения… — Дочка, дочка, хватит тараторить, — отец с усталой улыбкой повернулся к ней и чмокнул в щёку. Эва улыбнулась почти счастливо — он не пьяный, а спокойный. Знакомая домашняя картинка. Всё стало налаживаться. — Иди отдохни, конечно. Но… — Что? Он хотел что-то сказать, открыл было рот, но потом тут же захлопнул его и задушенно будто улыбнулся. — Нет, ничего. Всё в порядке. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Эва вышла в мороз, села в автобус и уставилась в окно словно в каком-то трансе — ничего не воспринимала, какая-то пустота. Вышла, пошла к торговому центру чугунными ногами, глядя в никуда,  — и не смеяться, ни веселиться не хотелось, ни понимать ничего тоже. Просто идти, а потом упасть где-нибудь навзничь в сугробы — освежающе, должно быть. Она, наверное, просто устала. Она шла, и шла всё куда-то, пока кто-то сзади не развернул её за плечи, что-то не прокричал, и потом, когда она не ответила, слегка ударил ее по красной от мороза щеке — легонько, но тут же выводя её из этого состояния. Крис. Эва удивлённо моргнула: — Крис? Что ты делаешь? — Тебя ищу, черт! Нура и Вильям заждались тебя в торговом центре, ты не отвечала на звонки, и мы пошли тебя искать… чёрт, ты заблудилась? Что с тобой вообще? Их толкнул какой-то мужчина плечом, Крис огрызнулся, но всё же подвинулся вместе с Эвой, которую до сих пор держал за плечи, на тротуар — ноги тут же застряли в скрипучем снеге. Снег падал крупными хлопьями прямо на каштановые волосы Криса, который дышал часто, словно бы от бега, и щёки которого покраснели. Эва мигом, краем пустого сознания подумала: «Красиво. Красивый». На большее её не хватило. — Ничего, всё в порядке, всё в порядке, — бормотала она. А потом он вдруг нахмурился. — Ты что, так и шла? Ты чего, совсем ненормальная? Хочешь получить воспаление лёгких? — А что такое? — удивилась Эва отстранённо, но тут же почувствовала, как на ней застегнулась молния пуховика,  — как-то резко и яростно, чуть не защемив ей подбородок, как в детстве. — Надо же, а мне вовсе не было холодно. Он был разозлен — снова взирал каким-то мрачным взглядом зелёных, сейчас особенно ярких на фоне снегопада, из-под нахмуренных бровей. — Дура, дура, дура, где твоя дурацкая шапка? Быстро надела её. Она идиотская такая, боже, где она? У тебя даже губы посинели. Эва пару секунд пялилась на него тупо, а потом вдруг рассмеялась. — Снежинки… красиво падают на волосы, да? — Нихуя не красиво, — прошипел он, а потом полез в её рюкзак. Достал малиновую шапку с двумя бомбонами и нахлобучил ей на голову, натянул почти на глаза. Эва на автомате поправила её. — Спасибо, Крис, — тихо и серьёзно сказала она. Крис отвёл взгляд. Он хотел снова схватить её, хотел отвести к Нуре и Вильяму, но Эва спокойно отошла на шаг: — Нет-нет, Крис, я, пожалуй, вернусь домой. Просто… у меня такое чувство, что что-то не так, понимаешь? Мне надо вернуться. Пару шагов от него она сделала медленно, ровно, но потом тут же сорвалась на бег, не в силах сопротивляться этому пугающему ощущению, что сковывало внутренности льдом и одновременно заставляло сердце биться в исступлённом ритме. Бежала до самого дома, даже не садясь на автобус. А потом, когда зашла туда, сразу поняла, что было не так. Дом сразу встретил её пустотой — в гостиной ни одной отцовской вещи, ни одной крошки от чипсов, ни одной бутылки, выключен телевизор и идеальный порядок. В его комнате тоже было пусто, словно там никто не жил. Только на тумбе стояла их общая фотография — Эрика, Эва, солнечно-рыжие, улыбающиеся, и отец посередине, такой невозможно счастливый. Эва ходила, бегала из комнаты в комнату, а потом вернулась в прихожую. Он ушёл. Не успела. Эва села на табурет и закрыла лицо руками.