Лемниската

Всё приходит в норму. Эва приходит в норму (она учится жить одна — и это не так уж и сложно); мир приходит к своей норме — к обычному кровопролитию. В среду их собирают на линейку. Ничего предрассудительного и сверхъестественного — обыкновенная линейка-траур по очередной погибшей от ран от своего соулмейта девочке. Они почему-то умирают чаще всего. Эва ненавидела эти линейки. — Здравствуйте, дети, — начинает говорить директриса, и микрофон противно звенит — все коллективно закрывают уши. Учеников собрали возле школы. Противные морозы щиплют щёки, забираются по куртки и заставляют подпрыгивать на месте. Все оживлённо болтают друг с другом, не в силах молчать. И никто не беспокоится, никто не плачет, всем всё равно. И это правильно — таковы дети. Зачем им задумываться о трагедиях? Эва тоже не хотела, правда не хотела. — Сегодня мы собрали вас, чтобы попрощаться с нашей ученицей Рендалл Кред, которая вчера ушла из нашей жизни. — Все продолжают пересмеиваться, болтать — Эве становится как-то горько. Рендалл не хотят проявить даже капли уважения — хотя при жизни возможно её любили, ею восторгались. И кто-то любит до сих пор. — Тишина, попрошу вас тишины! Господи, что за цирк? Эва сглотнула горькую слюну. Интересно, а если умрёт она — её будут провожать также? Она более чем уверена — будет такое же пренебрежение, такое же безразличие. И действительно — зачем эти спектакли? Зачем, если всем всё равно? Эве внезапно перехотелось улыбаться. Все эти три дня она живёт как на автомате — покупает продукты в ближайшем магазине, готовит завтраки, обеды, ужины, делает домашнее задание, смотрит сериалы, болтает с Нурой. Старательно давит улыбку, давит даже смех иногда, пытается не делать лишних движений (тогда покажется что-то резкое и нервозное, что заставляет всё дрожать внутри и прорывается, когда Эва одна — хочется крушить, хочется махать руками постоянно, танцевать, бегать, да что угодно). А ещё она вылизывает весь дом, счищая с него всю пустоту, заполняя его запахом хлорки и тошнотворных чистящих средств, ставит семейную фотографию в свою комнату — и чуть-чуть греется теплыми улыбками. Хотя тогда, когда она смотрит на них, улыбаться почему-то физически больно — хочется только плакать. Но не получается. Возможно, стало бы чуть-чуть полегче, возможно то гнетущее, что опускает руки и скребётся внутри, ушло бы — но Эва чувствует себя так, словно её опустили в ледяную воду, покрыли льдом и поставили на полку, с вечной радостной улыбкой. Она так боится упасть с этой полки, боже, она так боится разбиться. И… и когда все дела сделаны, когда больше ничего лишнего не требуется — тогда Эва ложится на холодный кафель в ванной и, дрожа, закрывает глаза и представляет, что она это кто-то другой, что она вовсе не в этом холодном доме. Подкладывает горячие ладони под щёку и словно спит — если бы не подрагивающие ресницы. Иногда она поёт что-то одномерное и воющее себе под нос, чтобы держаться. Ей так хорошо — у неё нет сил физических подняться, и она ничего не ощущает совершенно, только какое-то отупелое опустошение. Это ведь хорошо? О, и она вовсе не чувствует себя так одиноко, что хочется кричать-кричать-кричать, чтобы хоть кто-нибудь услышал, ну пожалуйста. Она вовсе не ощущает себя маленьким человечком под высоким потолком в её доме, бесконечно песчаным и ненужным, пока прогуливается по гостиной и смахивает невидимые пылинки. Она вовсе не чувствует, что ей кто-то нужен. Ей ведь и так не плохо — теперь она может делать то, что хочет. Всё у неё отлично. Директриса что-то кричит в микрофон, и Эва отмирает, моргнув, а потом дует на замёрзшие пальцы. Включается знакомая грустная мелодия из колонок, на огромном экране на улице включается презентация — начинается история. Эва закрывает глаза и считает до трёх. Нура рядом молчит, держась за руку Вильяма. -…Когда-то давно, когда люди были ещё свободны в своём выборе, когда мы не были ограничены ничем, кроме своего желания, Бог решил, что мир нуждается в чём-то лучшем. В чем-то новом, что даст людям нечто прекрасное и оберегаемое. И тогда он расколол каждого человека на две половинки и раскидал по всему миру, — Эва скривилась — эту банальность она слышала миллион раз. Вероятно, бог решил, что это будет весело? — Наши половинки были единственными, чего мы жаждали, они единственные, кто нас понимал. Но… Бог решил, что это не всё. Бог решил, что мы вовсе не умеем любить, что мир стал грязным, погрязшим в похоти. И тогда он придумал испытание, что должно было нас очистить, научить любить. Всё это — грандиозное помешательство, подумала Эва. Все эти соулмейты, чёртовы испытания, которые превратили мир в помойку и одно огромное кладбище. Зачем, зачем, зачем? Люди просто в очередной раз показали свою строптивость и гниль. Люди не от Бога; люди просто жалкие земные существа, что умирают в своей гордыни, эгоизме и желании выжить. Ведь убьёшь ты — не убьют тебя? На сцене танцуют маленькие ученики, коряво и глупо, показывают свою вечную постановку на всех линейках. Пафос, пафос, сплошной пафос в словах директрисы, что говорит так напыщенно и противно, сплошной пафос в мыслях Эвы и в устройстве этого мира — ей стало так тошно, что терпеть это кажется чем-то невозможным. Горький противный комок застревает в горле, и Эва закрывает рот ладонью, успокаивая дыхание, — на всякий случай. Хочется закрыть глаза и лечь на асфальт — как дома в ванной. — И что же получилось? — директриса повышает голос, подаваясь корпусом вперёд, вытягивает ладонь и складывает брови в трагичный домик — взывает к молодым равнодушным сердцам. Актриса из неё удивительно плохая — Эве становится смешно. Слушать это было чем-то невыносимым — чем-то таким навевающим тоску, как низкая однообразная колыбельная на одной воющей ноте. — А получилась трагедия! Хаос! По всему миру гибнут дети, по всему миру начинается разврат — и дальше только хуже! Одумайтесь! На экране появляются фотографии той девочки, взятые из её страницы на фейсбуке, на фоне всё той же музыки. Эва выдохнула — начинается её самая нелюбимая часть. Девочка везде улыбалась, показывая слегка неровные зубы. Она была довольно милой — щекастая, курносая, веснусчатая, слегка полноватая, кудрявая. Девочка-одуванчик. — Рендалл было шестнадцать, она только-только перешла в первый класс. У неё было много друзей — хорошая, общительная девочка. Хорошо училась, и учителя отзываются о ней самым лучшим образом. Идеальная жизнь, идеальная репутация. Стремления уехать в США. Вчера, в восемь вечера, она вышла из дома, чтобы встретиться с друзьями. На встречу она так и не пришла, а в районе десяти её нашли в парке, умершую от кровопотери. На теле девочки уже было много шрамов от предыдущих ранений. За что? Почему такое случается чуть ли не каждый день? Никто не знает. Кто-то утирает слёзы. Эва не может сглотнуть — в горле стоит ком, но теперь уже другой. Она закрывает резущие глаза, а потом смотрит на серое небо. Идеальная жизнь, идеальная девочка. Эва усмехается горько — да ничерта не идеальная, уж она-то точно знает. Она знает, как это, когда ты всем улыбаешься, а потом лежишь на полу в ванной; когда родители тебя бросают; когда ты пытаешься изо всех сил не упасть с той самой чёртовой полки. Ни у кого нет идеальной жизни. Верхушка айсберга не то же самое, что и айсберг. А то, что мы знаем о других людях, — и есть та самая верхушка. Эва вздыхает, выдыхает, Эва так хочет справиться, что впивается ногтями в замерзшую кожу ладоней, — ей просто нужно справиться. Но беда в том, что от страха ей пока спрятаться некуда — люди так же продолжают пересмеиваться. Когда умрёт она, смеяться будут также? Вдох-выдох. Вдох-выдох. Давай, Эва! Она ведь не хотела умирать, эта девочка. Она определённо точно не хотела — никто не хочет. Но почему, почему, почему? Почему от них в этом мире ничего не зависит? Почему? Почему Бог позволил этому случиться? Эва дрожит всем телом, когда порыв ветра едва не сбивает её с ног; она дрожит всем телом, стараясь удержаться на плаву, стараясь отчаянно не упасть. Нура рядом держалась за руку Вильяма. Она крепко жалась к нему, тоже дрожала — но он целовал её в макушку. Вот так в этом мире выглядят настоящие соулмейты. Настоящий тот самый шанс на миллион. Эва не завидовала. Она просто закрывала глаза, не слушая слов директрисы — её ведь поддерживать некому. — Господи, — бормотала Нура в ужасе. Но, а её голосе так и слышалось: «Хорошо, что меня это обошло. Хорошо, что он рядом со мной. Хорошо-хорошо-хорошо». Она знала, что Вильям будет с ней всегда; знала, что с ней это будет всегда. А Эва ничего не знала и даже заглядывать в будущее не хотела, отчаянно кусая себя за костяшки пальцев до крови. Её накрывало что-то, чему она никак не могда подобрать названия. Она не могла думать, ничего не могла. Её взгляд упал на Криса, выхватил с жадностью его голову, возвышающейся над всеми, смотрела-смотрела-смотрела, до боли впиваясь зрачками. Ну посмотри же, посмотри, посмотри, посмотри! Покажи, что ты тоже будешь со мной всегда. Но он не смотрел, чувствуя отчаянный взгляд Эвы на своей коже, не смотрел, сжимая челюсти до хруста, хотя хотел — точно хотел, Эва знала. Просто… просто так всегда. Она знала, чего от него ожидать; и это во всём этом было самым пугающим. А что, если она не сможет, что, если не оставит в нём след? Эве стало горько. На Эву это всё-таки накатило, и она захлебнулась вдруг резко. Мурашки пошли не от холода. — Любите друг друга! — сказала директриса знакомую всем фразу — лейтмотив этой жизни. — Мы можем спасти друг друга, мы можем спасти этот мир! Нура обняла Вильяма — и это стало последней каплей для Эвы, которая просто больше не могла. Она побежала, отталкивая учеников, побежала быстро, чувствуя, как слёзы на глазах размазывают картинку. Бежала, а потом, когда убежала достаточно далеко, смогла начать наконец кричать. Она села рядом с какой-то лавочкой на корточки, уткнулась лицом в колени. Рыдания давят, давят на грудину, сжимают рёбра в чём-то больном и раздирающем, и где-то на подкорке, где-то, где Эва еще могла думать усталым сознанием, там понималось — это то, что было нужно. Но… одновременно Эва так сильно рыдала, так сильно чувствовала себя самой несчастной, самой одинокой — ей так сжимало это сердце, что дышать просто физически не получалось. Как, как, как это исправить? Почему всё так? Хотелось кричать, хотелось разбить этот мир вдребезги, потому что Эва больше не могла отрицать — сказок не бывает. А потом её вдруг подняли за капюшон, потом ее вдруг поставили на неустойчивые ноги, и она чуть не упала, не переставая плакать. И тогда её схватили, прижав к себе, чуть встряхнули и спросили: — Что, что, что случилось? Говори, блять, успокойся? — Уйди, уйди, уйди, Крис, — бессильно кричала Эва, пытаясь отпихнуть его, вывернуться, ударить — но это было всё равно что сдвинуть глыбу. Он держал так крепко, что чуть не хрустнули рёбра — Эва чувствовала себя ребёнком. Она была в забытье; и она больше не хотела дышать. — Ну пожалуйста. А взгляд у него сделался таким растерянным, что Эва бы рассмеялась, если бы могла. Где-то вдалеке на ветке каркнула ворона. — Нет, — глаза смотрели растерянно, но руки держали крепко, а голос был стальным. — Я просто… просто… понимаешь, Крис: когда люди умирают — это значит, что они одиноки. А я… я просто не хочу быть одинокой, понимаешь? Я не хочу быть одна. — Но ты не будешь, — отчаянно и яростно шептал он, слегка встряхивая её снова. — Мне так страшно, понимаешь? Мне очень страшно, — Эва тоже шептала, а потом закрыла глаза — перед ними всё кружится. Это чувство страха не давало ей дышать сейчас; оно вводило её в истерику. — Он ушел. Просто ушёл. А я… боже, неужели я плохая дочь? Я так старалась, так старалась! Она просто не выдерживает. А потом её слова превратились в один бесконечный сумбур — она что-то всё снова кричала, что-то пищала, и бесконечно рыдала у него на груди, цепляясь пальцами за куртку — а он позволял, не отпускал, не кричал. Он впитывал её боль, словно камень — а ей это и было нужно. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем Эва успокоилась и опустошилась. Ей резко стало стыдно за свою внезапную истерику; ей стало стыдно за то, что это увидел Крис — ему ведь это не нужно совсем. Вероятно, теперь она кажется ему противной истеричкой. Но одновременно с этим пришла какая-то облегчённая усталость, словно ей действительно это и было нужно. Она подняла голову и посмотрела на него — робко, стыдливо. Она так боялась смотреть на его лицо, но всё же заставила себя — и обомлела. Он смотрел как-то странно. Да, с обычной яростью, с поджатыми губами, но здесь было и что-то ещё. В глазах горело что-то, чему она не могла подобрать названия — какая-то убеждённость, какая-то доля боли, доля чего-то пугающего. Доля чего-то, чего боялся он сам. — Ты не одна, понятно тебе? Не смей больше так говорить, не смей, — он произнёс это с каким-то нажимом, давя на её локти сквозь куртку. Он почти кричал, хотя говорил тихо, просто кричал его взгляд, такой отчаянный и невозможный. Эва молчала и едва дышала, когда он смотрел и смотрел на неё в исступлении. Пока он бешено переводил взгляд с её огромных глаз на губы — она едва дышала. Сердце не билось. А потом… потом случилось что-то совершенно невозможное — он поцеловал её. Его губы были такими типично холодными и морозными, но Эву почему-то сразу обдало жаром — и тогда сердце снова забилось в исступленном ритме, бешеном и робко-перепуганном. Прикоснувшись своими губами к её резко и неожиданно, он сразу выдохнул в её приоткрытый рот. Его дыхание было мятным и прохладным — Эве было горячо-горячо. Крис целовал её с какой-то непонятной судорожной нежностью, выкачивая кислород из её сердца (словно это то, в чём он нуждался — как будто он был у Эвы, глупый), Крис целовал её исступленно и слегка нервно, крепко впиваясь пальцами в её локти, всё приближаясь и приближаясь, — словно чего-то боясь. Его губы двигались влажно по Эвиным быстро и невесомо, язык чуть проходился по её нижней, словно он уже задыхался — а Эве хотелось, так до боли хотелось больше. Когда он отстранился, Эва с огромными глазами прикоснулась пальцами к своим пылающим губам. — З-з-зачем? — еле и могла пролепетать она, глядя на него и не узнавая, задыхаясь. Ей мало. — Я… — он смотрел тоже удивлённо, растерянно и испуганно — что он сделал? — Я не знаю… мне просто захотелось. — А ты не мог бы захотеть ещё? Снова каркнула ворона — но теперь уже близко.