Лемниската

Их называли Пенетраторами. Самые знаменитые на всю школу Ниссен парни. Компания парней, что ходит по школе пафосной походкой, как в фильмах, что вслед тебе просвистит что-нибудь оскорбляющее, сделает сомнительный комплимент твоей заднице, а на своих вечеринках, что проходят с завидной регулярностью и абсолютным шумом на весь Осло, попробует тебя споить и залезть к тебе под нижнее бельё. И если ты окажешься достаточно глупой, на следующий день будешь ходить по школе в специальной толстовке Пенетраторов — с именем того, с кем ты была, сзади. Таким и был Кристофер Шистад. Стоит Эве оглянуться, посмотреть чуть внимательнее — и она, вероятно, бы заметила сколько девчонок ходят в толстовках с его именем; сколько таким отвратительным образом им заклеймены (и ведь когда-то ему и нравилось — и сейчас бы нравилось, если бы при одной мысли при этом не выворачивало наизнанку, не хотелось выблевать свои органы). Крис с противной усмешкой хлопает их по заднице, с каким-то судорожным отчаянием пытаясь почувствовать то самое самодовольство и торжество, как в былые времена, просто мечтая, чтобы его увидела Эва; чтобы увидела эти толстовки,  — может, тогда бы она всё поняла? А то, кажется, у неё вошло в привычку идеализировать его. А Крис… Крис как бы не хотел (и он не хочет, абсолютно точно не хочет — с чего бы ему хотеть?) — ему таким, кто ей нужен, никогда не стать. И раньше мысль о таком человеке (таком — это нормальном, это том, кто способен на что-то похожее на чувства,  — Крис не хочет быть способным) вызывала у него отвращение — да и сейчас вызывает. Он не меняется ни для кого, слышите? Только почему так горько на языке, стоит вспомнить её наивный олений взгляд? — Э-эй, друг, ты идёшь? У нас вообще-то дела, — Вильям многозначительно двигает бровями, когда они стоят в столовой. Крис застывает как-то нелепо (но всё равно в красивой позе — вошло в привычку, прямо как у его чёртовой мамочки). Он совершенно не хочет смотреть, но взгляд сам приковывается к рыжеволосой, что смеётся почти беззаботно рядом с Нурой. Смеётся — вот только в памяти у него до сих пор было её заплаканное лицо (что в памяти теперь выжжено — что вызывает бессознательное что-то), хотя ещё до сих пор ощущается её худое тело (и её прохладные губы с привкусом соли на его губах, о боги) в его руках, что сковало дрожью. До сих пор — ни тогда, ни сейчас отпускать не хотелось. И попадись сейчас ему она в руки — он бы уже не выпустил, не в силах бороться с чем-то внутри таким сильным, что жжёт, что замораживает, что делает что угодно, но не оставляет его спокойным. А ведь чувствовать ему не хотелось. Это всё проклятая нить — это всё она, так ведь? Он бы её не отпустил — а поэтому он больше с ней не встречается. Он смог будто из жизни стереть тот поцелуй (с Эвой не заговаривал, на Эву не смотрел — только чувствовал её усталый и полный тоски взгляд, что въедался под кожу, зудел-зудел, и закипала кровь, горячея) — но помог бы ему кто стереть его откуда-то изнутри, пожалуйста. Раньше он и вовсе думал, что этого внутри у него вообще нет. Хочется рассмеяться — громко, надрывно и хрустяще, как надломленный лёд, что тончает внутри с каждой секундой,  — и от этого ни вдохнуть, ни выдохнуть. Крис и Вильям выходят из школы и идут за неё — там их уже ждёт Адам. Стоит на морозе, шмыгает носом и перебирает рукой в кармане. А потом пожимает руки Крису и Вильяму. — Ну-с, ребятки, сколько вам? — ухмыляется и достаёт пакетики — там барахтаются радужные таблетки. — Не, мне не надо, это ему, — кивает на Криса Вильям, а тот только хохочет. — Каким ты стал скучным, дружок, это всё эта поебота, любовь, — Крис все смеётся и смеётся, а затем достаёт из кармана немаленькую сумму денег за три такие пачки — из маменькиной шкатулки. Та, наверное, хотела их потратить на свои драгоценности — ну конечно. А потом запинается, и смех (такой жалкий — вот Вильям и кривится как-то жалостливо) застревает в глотке — ему кажется, что за стеной на фоне белого снега и неба мелькают рыжие локоны. Дыхание спирает нежеланно — и он абсолютно точно знает, кто это. Нить натягивается, нить вибрирует — её хочется ударить, на неё хочется накричать (желание свербит между рёбрами, мешая дышать), но ещё больше просто хочется, чтобы её здесь не было — чтобы она этого не видела. Он забирает свои радужные, платит, прощается с Вильямом и Адамом, а сам остаётся на морозе с гулко бьющимся сердцем. Замерзшие руки судорожно пытаются открыть неслушающимися пальцами пакетик, чтобы тут же высыпать сразу три штуки себе в рот, чтобы сразу-сразу (даже во рту зудит) — может, тогда лёд снова окрепчает? И тогда показывается Эва — без куртки, в одном розовом свитерке. И даже не кутается, не дрожит телом — неужели не холодно? Крису до неконтролируемого желания снова хочется замотать её в свою куртку, хочется отогреть. Он подавляет это желание, насмешливо ухмыльнувшись. Ни к чему разводить сопли — поиграли и хватит. Пора снова восстанавливать лёд, ведь Крис не может так дышать, так не может. Ему просто снова нужно равновесие. — Крис, зачем? Я ведь тебе говорила, — спрашивает она, а у самой в глазах горечь. Крис тоже ощущает её — и от этого не сглотнуть. Как же снова прямо стоять? — Говорила? И что же? Мне теперь обосраться, что ли? — он выплёвывает из себя насмешливый тон — в последний раз, в последний раз, в последний раз он ощущает эту слабость. Выплёвывает из себя эти слова — только внутри все дрожит, как и пальцы, спрятанные в карманах, — под гнётом неконтролируемого нечто. Оно обрушивается на его голову вместе со снегопадом — просто Эва снова смотрит так, словно уже понимает, что он сделает. Ему бы выдохнуть — но она там застряла углекислым газом. Она подходит ближе — он в панике отходит. Натыкается спиной о стену, пока она подходит как-то уверенно (видишь, она тебя больше не боится — теперь боишься ты), но в то же время робко. Крису хочется выставить вперед руку, чтобы защититься, но он только шипит: — Зачем ты пришла? Уходи, немедленно. Не подходи! Чувства, чувства, чувства — от них так больно. Почему они не могут просто исчезнуть? Крис никак не может найти равновесие. Крис не хочет быть потерявшимся — он не хочет падать. Он хочет, чтобы она ушла, он хочет, чтобы перестала смотреть этим своим взглядом ангела,  — а еще хочет показать, что он-то вовсе не ангел. Хочется показать это с усмешкой, хочется снова быть тем, кто когда-то отталкивал её уверенно,  — но она смотрит так, словно она знает, как это, целовать его, и ничего ему не остаётся, кроме как захлёбываться в своей ничтожности. Ему ничего не остаётся, кроме как падать. А ведь нужно еще ловить её. — Хватит пытаться защищаться, Крис, хватит бояться, — шепчет она, на секунду прикрывая глаза, устало. — Прошу тебя — как ты не понимаешь, что это бессмысленно? Криса прорывает. Слова застревают — ему не хочется говорить. Хочется быть кем-то большим — но, вот незадача, он не мог. — Боже мой, если бы я мог выбирать, я бы тебя никогда не выбрал, Эва, — он это почти кричит — выплевывает ей в лицо, с садистским желанием мечтая встретить там ответную боль. Ведь если и ей будет больно, станет легче, правда? — Я не хочу, чтобы ты была моим соулмейтом, не хочу, не хочу. Он это говорит уже громче — и нехочунехочу отскакивает от кирпичной стены бесконечным эхо. В глазах у Эвы — расплавленная стальная боль, когда она легонько касается холодными пальцами его дрожащих — прошибает невыносимой дрожью. Он её недостоин — может, это и свербило всё время? — Я знаю, Крис, — их общий шёпот становится горячим, когда Эва вытаскивает пакетики из его кармана — а он даже не может сопротивляться. — Потому что я бы тоже тебя не выбрала. Они стоят молча — а Крис собирает последнюю ярость по крупицам, которая находится почему-то легко. Он еще может — он еще встанет на лёд победителем. Я бы тебя тоже не выбрала. Крис смеётся — да кто бы его выбрал? Он бы сам не захотел. — Ты же понимаешь, Крис, они… господи, они разрушат тебя, — говорит Эва. Крис, оказавшись чуть дальше от неё, снова может дышать — и это к лучшему. Нить нужно разорвать — почему с каждым днём решиться на это все сложнее? — Заботься лучше о себе, — отсмеявшись, говорит Крис. Качает головой, а, проходя мимо, задевает голое плечо — холодное. — Ты же не хочешь замёрзнуть? Снова насмешливый, снова почти весёлый (только лёд треснул — но не страшно ведь?). Забота к ней снова вырывается чем-то извращенным — а он просто по-другому не умел. Он снова сможет ненавидеть ее — может, чуть попозже. Может, ему просто нужно время. * * * Крис почти может перебороть усталость — он вызывает в себе искусственную ярость, и это почти получается. Он почти рад. В среду устраивают какой-то странный тренинг по психологии — соединяют с классом Эвы. Учительница, старая миссис Кларк, уже проводила нечто подобное — поэтому Крис знает, о чём речь. И всё вполне в порядке — пока его не ставят в пару к Эве, все в порядке. Он улыбается; смеется; обнимается с девушками; на Эву не смотрит — все снова в порядке. Он встречает свою бесчувственность с радостью — так и должно быть. Это нормальность. А то сумасшедшее, что вышибает почву из-под ног, — абсолютно ненормальное. Его поставили в пару к какой-то милой блондинистой девочке — Вильде, кажется. Та восхищенно пялит на него свои глазёнки (да, быть самым желанным парнем в школе похоже на это), а Криса она бесит — и он позволяет себе пару раз на неё рыкнуть. И в ответ на осуждающий взгляд Эвы он приподнимает бровь и ухмыляется (так, как раньше, — он почти счастлив), мол, и что? У него снова толстый хитиновый покров из чего-то твёрдого, яростного и издевательского — он снова может стоять. И ничерта он не чувствует. — Итак, дети, сейчас мы проведем с вами одно упражнение, — тщетно пытается перекрыть гомон учеников миссис Кларк. — Третий класс его уже знает. У каждого из вас есть партнер, девушки, станьте впереди него. А теперь попробуйте упасть — не бойтесь, ваш партнер поймает вас. Это упражнение поможет вам научиться доверять. Доверять — это ведь так важно в этом чёртовом мире, иначе никто в живых не останется. Крис хмыкает, скучающе пялясь в потолок. Вильде с удовольствием падает ему в руки, что с похабным удовольствием хватают её за вполне хорошую грудь, да и все остальные тоже. Ученики улыбаются, смеются — хоть что-то интересное. Проблемы появляются только в заднем ряду. — Эва, что случилось? — подходит миссис Кларк и осведомляется. Крис не хочет слушать; Крис не слушает. — Я не могу, — но слышится — обычно тихий голос Эвы сейчас срывается на визг, и там слышится будто всхлип. У Криса не падает сердце в желудок. — Я просто не могу упасть к нему в руки, миссис Кларк. Простите, я не могу. — Но это ведь… так, Эва, это очень важное упражнение, — туповато повторяет старушка, пока Эва растерянно и беспомощно глядит на неё, теребя свои волосы. Она кусает себя за губу и дышит учащённо. — Так, надо поставить тебя в другую пару — может, так будет лучше? — старушка обглядывает группу, а натыкаясь на Криса — просветляется лицом. — О, вставай-ка ты к Шистаду, детка, у него тоже в своё время были проблемы. У Криса нет времени даже отрицать, как она подходит к нему,  — и его вдруг накрывает дежавю. И также она теребит волосы; также робко делает шаги; также боится на него посмотреть (глаза такие беспомощные, что утонешь); точно также он пускает в неё яд и закрывается агрессией. Он старается. Эва встаёт впереди него. Её спина чуть дрожит; плечи вздрагивают — хрупкие-хрупкие, что переломать проще простого (Крис до боли хотел сжать судорожно — то ли чтобы переломать, то ли еще ради чего-то). А сама она неловко переминается. Крис подходит ближе. Он так боится не поймать — что вздох боится сделать тоже. — Я не могу, я не могу, — шепчет Эва себе под нос, и теперь уже Крис слышит ее прерывистое учащенное дыхание совсем близко. Но чует — боится она теперь не того. — Не могу, Крис. Она не оборачивается — и Крису так легче. Он закусывает губу. Подходит ближе — так, что чуть ли не касается тонкой спины своей грудью. И хочется обхватить руками, как тростинку, да только он наклоняется и шепчет на ухо, почти касаясь губами горячей кожи уха (такой нежной — что в пальцах что-то зудит в желании провести подушечками по бархату её кожи): — А ты попробуй. Просто попробуй. Ты ведь уже не боишься, Эва? — Я никогда не боялась, — упрямо бормочет она, вздрогнув — а Крис видит бегущие мурашки по коже. Хочет провести по ним губами, до невыносимого хочет — и от этого становится больно. Зачем оно снова? Зачем она снова? Крис ей верит. Эва не боялась. А потом она падает ему в руки — он смыкает их крепко-крепко, почти до боли впиваясь в ее тонкие ребра — и почти ненароком пересчитывая тонкие косточки руками. Так боялся не поймать, что потом чуть не задушил,  — она хрипло выдыхает, и её грудная клетка расширяется — Крис чувствует пальцами. Он ненароком касается губами теплого рыжего облака волос — запах пролезает в ноздри, остается в груди, и он, кажется, задыхается им. — Отпусти, — хрипит Эва. Крису бы сказать ей беспомощно: «Не могу, не могу-не могу, чёрт возьми», но он заставляет себя разжать пальцы. Кажется, нить крепчает — как её разрезать потом? Она встает к нему передом; он говорит: — Ты доверяешь мне. Зря. — Но ты же поймал, — отвечает она уверенно — и в глазах так и плещется что-то тёплое, невозможное, и глаза почти улыбаются. Когда настает очередь Криса — он безоговорочно летит в руки Эве. Пусть она не поймает, пусть отпустит потом, он всё равно летит. Её ладошки крепко смыкаются у него на груди, и она сзади горячо дышит ему в ухо. Кажется, лёд тает. * * * В школе становится однообразно. Так однообразно, что эта однообразность начинает закипать в венах яростью, и кулаки начинают чесаться от желания эту ярость выплеснуть, чтобы до привычного знакомого отупления. Крису это становится терпеть невмоготу. Был бы он ребёнком, верил бы в волшебника, ждал бы его и надеялся, что он это из него уберёт по взмаху волшебной палочки,  — только волшебника не было. Эва, наверное, верила — хочется рассмеяться. Теперь он всегда смеётся ей в лицо — так, что от отвращения самому выталкивать эти смешки было больно на физическом уровне. В школьном дворе он стоит вместе с Вильямом — и обсуждает возможную будущую вечеринку. На таких всегда много алкоголя, девочек, и драк, — и Крис ждал её, как манны небесной. Вдруг какой-то тощий паренёк проходит мимо и задевает плечом Криса. Что-то бурчит ему, хочет уже уйти — вот только Крис не хочет. У Криса моментально вспыхивает что-то в груди, моментально в пальцах зудит кипящая ярость, моментально сжимаются руки в кулаки и моментально он останавливает парня за плечо и поворачивает к себе. — Что ты сказал? — рычит он, даже не думая, как похож в этот момент на истекающего слюной от ярости животного. Просто он Пенетратор, и он такого не прощает. А ещё ему надо вытравить из себя это. — Ничего, бля, отъебись, — бормочет парень, и в ухе у него блестит серёжка — Крис хохочет, насмехается вместе с Вильямом и отчаянно нарывается на драку. Он кожей чувствует взгляд Эвы, что выцепляет его из толпы; что смотрит с диким ужасом и неверием — увидела, девочка, того, кому так доверяешь? Смотри, смотри, сука, и попробуй любить его после этого — как у тебя это получится? И взгляд этот распарывает ему брюхо, заставляет задыхаться в ещё большей ярости — хочется, чтобы рыжая увидела. Хочется выплюнуть на неё всю свою гниль. И тогда он наносит первый удар — прямо в челюсть, так, что мальчик шатается и едва не падает. А когда всё-таки падает после трёх ударов, Крис слетает с катушек. Он думал только о том, что на это извращение смотрит только она; думал и улыбался жутко, утирая окровавленными пальцами лицо. Ученики снимали это на телефон; Крис пинал его отчаянно с красной пеленой перед глазами; Вильям пытался его оттащить. Вспышка — и он снова соображает. И смотрит на едва ли живое тело под его ногами. Вспышка ужаса ослепляет его в полной шокированной тишине, и Крис почти убегает — куда глаза глядят. Сердце стучит так сильно, что кровь не успевает поступать в мозг, и он задыхается — от ужаса, от страха. Руки в запёкшейся багровой крови дрожат, и он до боли хрустит пальцами с содранными костяшками — ему хочется сломать их. Чудовище. Перед глазами встает лицо матери; в ушах звучит её голос — чудовище. А потом он слышит шаги за спиной. Подходит Эва — постоянная Эва, что за ним хвостиком, что за ним преданно-преданно, и хвостик этот терять не хотелось — сейчас хвостик был до боли нужен. Он смотрит на неё отчаянно и дыша часто-часто, а потом едва ли не кидается к ней. Она встречает его всем своим телом, вжимает в себя, пока он трясется и что-то отчаянно шепчет. Как она его не боится? — Что я натворил… что я натворил… чудовище-чудовище-чудовище… Эва останавливает его, поднимает голову, заставляет на себя посмотреть, тянет ниточку настойчивым взглядом — а он видит трясущимися зрачками там слезы. Она плачет, но стоит твёрдо — так, что еще хватает сил держать Криса. Она утирает платком кровь с его лица. — Не чудовище, Крис. Ты не плохой, ты совсем не плохой. Ты не виноват, — голос звучит также мягко, но твёрдо — это удивительным образом успокаивает. Сердцебиение приходит в норму, и он, может, начинает… верить ей. Эва считывает своими пальцами с его лица весь ужас; всю боль — забирает себе. Ему становится больно чуть меньше, но что будет с ней? Он чувствует себя выпотрошенным и ненужным. Он не хочет быть слабым. * * * Дом встречает его знакомым холодом; Крису, если честно, после рук Эвы так хотелось снова согреться. Сам он, пустой, заходит прямо в одежде, кое-как поднимается по лестнице (и как, интересно, сломанные машины ещё так долго функционируют по инерции?). Но, поднявшись, слышит из комнаты матери странные звуки — словно кто-то хаотично кидает тряпки куда придётся. В комнате находится мать — живая, невредимая, красивая, как всегда, только чуть бледная и на руках повязаны белые бинты (вспышкой перед глазами проходят тонкие руки Эвы — Крис устало думает, что она навсегда выжжена на внутренней стороне пекущих век). Крис останавливается, чувствуя, как губу щиплет (щенок все же задел его), облокачиваясь о косяк. Крис её не ждал, Крис не хотел, чтобы она вернулась, но сейчас она собирает вещи. — Вернуться, чтобы уйти, серьёзно? — его голос кишит этим ядовитым сарказмом, и, если честно, на что-то большее сил не хватало. Она прерывается и смотрит на него этим ранимым взглядом, словно ей тоже больно,  — Крис чувствует почти удовольствие, если бы не скребущее чувство. Эва была не права — всё же он чудовище. — Нет, Крис, прости меня, — в её голосе сплошная вина. Криса тошнит. — Понимаешь, я просто не могу… — А кто может? -… Я слишком много упустила с тобой — теперь мне этого не наверстать. Иными словами — ей просто не хочется жить с чудовищем. Лёд разлетелся вдребезги — всё, нет его. — Ну и катись, боже, да мне все равно, — говорит Крис. Он старается равнодушно; старается так, чтобы ей наотмашь (чтобы хоть раз все равно на него не было), но голос дрожит — впервые так ощутимо, так совпадающе с дрожащей грудной клеткой. И она смотрит на него с жалостью; это вызывает такую ярость, что хочется скрутить её в морской узел. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! Она отскакивает от него, в глазах страх. Как иронично — родная мать его боится. Хочется надавать себе пощёчин — хочется, чтобы его избили, чтобы тело не ощущалось (красивое тело, что так любят девочки, — зачем оно ему, чёрт возьми?). Потому что он везде проебался. — Вот видишь, ты даже сейчас… такой, — она говорит это с горечью, почти ненавистью к нему. — Это я виновата. Прощай, Крис. Она берёт свой чемодан и сбегает по лестнице. Крис, ведомый чем-то, выбегает вслед за ней и останавливается, чем-то сбитый и растерянный. — Мам… — робкое срывается с губ, а потом он задыхается. И хочется вдруг кричать, как в детстве: «Не уходи, не уходи, я сделаю всё, как ты хочешь, я буду хорошим, я исправлюсь, мамуля!» Она оборачивается, но Крис молчит, не в силах выдавить это глупое и ненужное, и она уходит. Громко хлопает дверь. Сначала Крис чувствует себя так, словно это наказание, как в детстве, — когда мать вот также уходила от такого плохого маленького Криса. Но вот только она всегда возвращалась. Но когда тишина становится громкой и вязкой; когда потолок почти падает на него, красивый и мраморный; когда Крис оставляет на внутренней стороне ладони полумесяцы от ногтей; он понимает — она больше не вернется. И тогда снова приходит ярость — он выбрасывает её в кулаки и крушит её комнату. Разбивает зеркала, пинает шкафы, отламывает дверцы, переворачивает столики. Чудовище. А потом приходит пустота — оставляет его снова беззащитным, снова безоружным, и ничего он поделать с этим не может. Ведь его лёд треснул, на чём ему теперь стоять? И тогда Крис бежит туда, куда его тянет, — к дому Эвы. Он не помнит, откуда он знает адрес, не помнит ничего, он понимает просто: он больше не хочет чувствовать пустоту.