Лемниската

Привычное спокойствие Эвы разрушилось одним стуком в дверь — нервным, отрывистым и долго-исступленным. Она как раз снова чистила дом (третий раз за три дня — ей просто всё время кажется, что здесь слишком много пыли, нечем дышать — и ничего она с этим поделать не может, как бы ни убирала), тряпкой в руках елозила по паркету, задыхаясь от чистящего средства,  — но это всё же лучше. Ей почему-то до сих пор казалось, что пахнет алкоголем и отцом. Она открыла входную дверь так, как была, — с растрёпанными волосами, что давно выбились из пучка, в перчатках, в растянутом спортивном костюме. Открыла совершенно без задней мысли и с пустотой в голове (ну и пусть воры — у неё и так ничего нет; ну и пусть убийцы — сил защищаться тоже нет) и совершенно неожиданно обнаружила Криса. Без шапки и с расстёгнутой курткой; задыхающегося; краснощёкого и с влажными волосами от пота на лбу, что тут же захотелось пальцами убрать; и с совершенно отчаявшимся взглядом — помоги, помоги-помоги-помоги, молю. — Крис? — Эва спрашивает тихо и уже знает почти бессознательно знает, что произошло — ей становится так дурно, что она удивляется — почему её не крутит так от собственной боли? Почему чужая (его) всегда ощущается намного острее? — Я не могу. Я так больше просто не могу. Не-могу-не-могу-не-могу. Его шёпот выдёргивает из неё последние вдохи, и вот Эва уже задыхается. Она замирает, и её так скручивает от его взгляда, в котором слишком много всего (она же скоро упадёт от твоей боли, ей же слишком много, хватит-хватит-хватит), что приходится незаметно схватиться за косяк,  — чтобы он не заметил. Он пришёл за её силой, так ведь? Ни к чему ему знать, что она почти не стоит. Ведь она знает. Знает, как это, когда мир рушится позади тебя, не оставляя ничего; когда ты не можешь понять, как это, что это и как ты здесь оказался — куда делось всё привычное? Беда в том, что она знает, как это, когда больно так, что силы остаются только на то, чтобы лежать в ванной и скулить. И она будет с ним рядом — ведь с ней никого не было. Крис больше держаться уже не может, почти падает в руки Эвы, и она, чуть подкосившись, тащит его на кухню. На только что вымытом ею полу остаются влажные грязные следы, но ей всё равно, когда он загнанно горячо дышит ей в шею, крепко обхватив руками и вжавшись в её тело своим, зажмурившись, когда он щекой прижимается к её волосам и вдыхает, а потом шепчет: — Просто дай мне подышать чуть-чуть, ладно? Я просто хочу вздохнуть. Мне просто нужен передых. Всё будет хорошо. Эва держит его за куртку и соглашается, думая, что это её фраза, и только сейчас понимая, какая же это всё-таки ложь. Но ему ведь это и нужно от неё? Она не спрашивает, что случилось, просто сажает его за стул, стягивает куртку, невесомо проводя пальцами по крепкому горячему плечу (странное дело — он такой горячий, но только вот почему-то весь дрожит — Эва прикасается к его лбу губами, проверяя, нет ли температуры, пока он по-прежнему не открывает глаза, словно боится увидеть мир). Она берёт его лицо в ладони, заставляет открыть глаза и посмотреть на неё затуманенным зелёным взором и шепчет, держа за подбородок: — Крис, пожалуйста… Тебе просто нужно продержаться, ладно? Всё ведь и правда будет хорошо. А он улыбается так, словно пьяный, — и прикасается привычно холодными пальцами к её ладонями, накрывая их так невесомо-нежно, что у Эвы щемит внутри что-то. Так ведь и должно быть у соулмейтов, да? Почему никто не говорит, что больно не только, когда они изменяют тебе? — Я знаю, Э-ва, — сейчас её имя, произнесённое его хриплым голосом звучит так ласково и почти интимно, что Эве остаётся только не дышать, чтобы не вспугнуть его тихий голос. Они смотрят друг другу в глаза на мизерном расстоянии — и он обжигает её губы горячим прерывистым дыханием, а затем смотрит на них и так быстро снова возвращается к глазам, что Эва думает, что ей показалось. Только вот почему их, губы, так сладко закололо? Наверное, они всё еще помнят вкус его рта — леденяще-мятный. — Ты всегда так говоришь… так, что я тебе даже верю. Вот забавно, да? — Ты не пил ничего? Не заболел? — вдруг начинает суетиться Эва, чтобы скрыть какую-то нервную внутреннюю дрожь. Снова рассеянным движением прикасается ко лбу, потом, не удержавшись, трогает шелковистые волосы и пропускает прядки сквозь пальцы, пока он, закрыв глаза, выдыхает. Ей бы чуть-чуть от него отодвинуться, но только он придвигает её ближе за талию. А потом утыкается носом ей в живот. У Эвы сердце стучит почти невесомо и так быстро, что она его не чувствует уже; она замирает и ловит животом жар от его дыхания. Он действительно будто пьян, но говорит вопреки её догадкам: — Я не пил. Я не болен. Ты же знаешь это ощущение, когда всё разваливается? Я, блять, просто не знаю, что с этим делать. Ну так что, м-м, ты знаешь? Его голос звучит сонно, а Эва, сражённая чем-то непонятным, выдыхает хрипло, застыв, наконец, в его руках: — Да, знаю. Получается слегка обречённо, но она не отчаивается. А Крис вдруг поднимает голову и смотрит прямо на неё — уже ясно, и Эва теряется. — Может, чаю? — спрашивает она потерянно и почти отчаянно. Крис улыбается (получается горько и совсем уж не весело — чуть насмешливо и пусто, но Эва привыкла). Он трётся носом об её футболку; Эва перебирает пальцами его волосы и совершенно не знает, что делать. У Криса в голосе пугающее спокойствие — наверное, поэтому в нём так сильно слышится отчаяние. Эва знала. — Нет, Эва. Боже… я просто не знаю, как объяснить. Но ты мне нужна — и я ничего не могу с этим поделать, — он это снова выдыхает и уже без сил — ему до сих пор так сложно. На кухне дребезжит тусклый свет, и Эва теряется в сейчас таком глубоком изумруде его глаз. И казалось, ей бы уже давно ничего не чувствовать — но она тоже ничего поделать с этим не может. Оно просто есть и мешает дышать, и избавиться от этого не представляется возможным — только если он её убьёт. Она ведь его никогда и ни за что — даже если это будет единственным способом выжить. Она ведь знает, как это. — Давай просто оставим это так? (Я ведь и так ничего уже не могу поделать) (Я ведь и так уже тону под треснувшим льдом — я не думал, что там настолько глубокий океан) (Прости-прости-прости) — Ты пахнешь морозом, — говорит она растерянно — что ей отвечать на это? Раньше она всегда могла ответить привычными фразами, заверениями, бесплотными обещаниями, которые никогда не исполнятся, могла утешить, — но сейчас всё просто стирается в пыль под диким взглядом его глаз, пока он настойчиво сжимает пальцы на её рёбрах. Всё исчезает, оставляя её в незнакомом раньше испуге,  — он ворвался в её маленький мирок, он сидит на её кухне и под сердцем. И она не могла контролировать — сейчас он походил на что-то необузданное. Тихо смеётся в её живот — и она его смешки чувствует собой, и от этого так жарко, что Эва задыхается снова. А потом он замирает и снова смотрит — теперь так сильно, так отчаянно, словно просит о чём-то (что, что ей дать ему?): — Я так сильно устал. Я не могу. Что мне делать? — Всё будет в порядке, — теперь она говорит эту фразу, и всё словно бы встаёт на свои места — только эта странная теплота от него, странная искренность и честность никак не укладываются в голове. Но Эва видит совершенно ясно эту трещину в нём — и извращённая нужда к ней вырывается сквозь неё этим. Он больше не может сдерживать это — так что же произошло? Ей так сильно хочется спросить это, но боль плещется в нём через край, и она боится, что сделает только хуже. Он снова улыбается, как раненный зверь, и задыхается, прижав её руки к своим губам. Гладит и трётся носом о них, как котёнок. Нежность щемит у Эвы в грудине, и она снова растерянно говорит: — Они воняют чистящим средством. Он игнорирует её и только говорит: — Только не говори никому. Пожалуйста, никому-никому, ладно? Это чувствуется слишком интимным, чтобы с кем-то делиться, Крис добавляет честно-голое, сейчас этого даже не стыдясь: «Мне просто некуда идти. Боги, как ты мне нужна», и Эва тихо шепчет: — Это только между нами. Кому мне об этом говорить? «Между нами». «Нами». Никто из них не дышит — только смотрят друг на друга, и в глазах обоих так много, что не сказать. У Криса — невесомое «спасибо», у Эвы — «конечно-ты-всегда-можешь-быть-здесь-ты-же-знаешь». Крису трудно двигаться, поэтому Эва доводит его до кровати сама. И хочет уже уйти, но он неожиданно крепко стискивает её руку и кладёт рядом с собой. Обхватывает рукой под рёбра и утыкается носом в волосы, бормоча: — С тобой так спокойно… Не уходи. Пожалуйста. Она старается не двигаться, а он просто уже не может пошевелиться — так и начинает сопеть, засыпая. Эве кажется всё это диким, но она послушно лежит под его руками (и оба как были — в одежде и без одеяла), согреваясь горячим телом и закрывая глаза (может, так наконец получится уснуть?). Уснуть не получается, и всю ночь Эва слушает, как спит Крис, — это ей нравится почему-то больше, чем сон. * * * Утро встречает их робкими лучами холодного декабрьского солнца из-под незадёрнутых штор. Эва тихо выдыхает и пытается пошевелить рукой и телом под неподвижной тёплой горой-Крисом — тот как лёг, так и не двинулся во сне. Лишь только тихо сопел ей на ухо и иногда судорожно сжимал пальцы на её рёбрах. Спал так крепко, что ни сирена за окном, ни упавшая ваза в гостиной не разбудили его — Эва же так и не смогла сомкнуть глаз. У неё уже давно не получается спать — зато иногда вырубает прямо посреди дня на уроке. Она, если честно, так устала, что чувствовала себя куклой на моторчике, у которой кончился запас кругов и некому снова завести её. А двигаться продолжать нужно. Эва всё же осторожно выпутывается из его рук, что ей всю ночь служили тёплым одеялом, как и его дыхание, тихо-тихо встаёт со скрипучей кровати и, мельком взглянув на сонного Криса и не позволив себе смотреть дольше, чем нужно, отправляется на кухню. Она не знала, что он любит, но ей почему-то казалось, что чёрный нерастворимый кофе без сахара — чистый, гурманный, самый лучший. Она сама пьёт зелёный чай, а затем снова идёт на второй этаж в свою комнату, держа в руках чашку с кофе для Криса. Он по-прежнему спит, и теперь Эва позволяет себе слабинку. Он… похож на ребёнка — красивого, того самого, кем родители гордятся и хвастаются ненароком перед родственниками, того самого, что ставят на спектаклях в школе в первые ряды и которым дают главные роли. Но вот только Эва знала, что ни к чему хорошему это не приводит — жизнь этих красивых детей, которые навсегда так и остаются детьми, пинает с особым удовольствием — красивых любят чаще и ломают тоже чаще. Эва так не хотела, чтобы его ломали, но поделать ничего не могла, — он был весь покрыт трещинами уже до неё. Она проводит невесомо пальцами по его чёткой античной скуле с замиранием собственного сердца, с каким-то жадным удовольствием гладит его кожу, на которой пока нет щетины, а потом прикасается к приоткрытым губам — ей по коже пальцев идёт чуть ощущаемое тёплое дыхание. От нежности внутри что-то возрождается, что-то горячеет и наполняет сильно-сильно — Эва чувствует почти неконтролируемое желание вылить это на него, защитить коконом. Она так боялась говорить это даже в собственной голове — но оно ощущалось так сильно, что до судорог в трахейных узлах. Она так хотела починить его. — Утро, Крис, — тихо и осторожно говорит она. Крис чуть вздрагивает, а затем приподнимается на локтях и смотрит на неё сонным взглядом — сначала непонимающим, потом с улыбкой, а потом с еле видным ужасом. Эва кажется понимает, в чём дело. Он снова собирается, резко садится и оглядывается. Вздыхает, прикрывает глаза и погружает руку в растрёпанные волосы (Эва так любила эту его привычку, что еле-еле сдержала улыбку). В глазах появляется привычный насмешливый мрак и что-то колкое — он не скупился колоть своими иголками Эву, как дикобраз. — Доброе, ага, — бормочет он хмуро. — Я тебе кофе принесла, я надеюсь, ты… — начинает Эва и подносит к нему кофе — он забирает его, стараясь не коснуться пальцев Эвы (та поджимает губы — она что, прокажённая?). А потом чертыхается, обжёгшись о горячую кружку, но всё же делает глоток. — Осторожно, Крис. — Спасибо, я знаю, — резковато говорит он, стараясь на неё не смотреть. А Эва всё понимает. Она всё видит — и то, как он винит сейчас себя, то, как стыдится вчерашнего поступка. Она просто слишком хорошо его чувствовала, и от этого порой становилось так тошно, так стыдно, потому что: лучше бы не знала его. Иногда Эва думала, что лучше бы его не было в её жизни. Лучше бы она так его не понимала — было бы определённо легче. Но потом она прогоняла детскую обиду и мимолётное непокорство судьбе — ничего ведь теперь не поделаешь. Лучше уж смириться и всё же попытаться что-то сделать. Он сидит от неё чуть дальше, чем нужно, и Эва думает, что не время сейчас плакать (это просто так резь в глазах, ничего страшного), думает, что не должен её голос так трястись, когда она говорит: — Крис, всё в порядке. Не стыдись. Просто… о боже, всё хорошо. Я не знаю, что у тебя случилось, но, думаю, что у тебя не было другого выхода… — Она ушла, — резко прерывает он её и смотрит в глаза — прямо, но без насмешливости, без агрессии. Просто… честно? У Эвы перехватывает дыхание. — Моя мать. Понимание (теперь уже полное) накрывает её с головой. Теперь становится всё на местах — он просто не мог больше находиться у себя. И это она тоже понимала. — Мой отец тоже, — просто говорит Эва и отводит взгляд — иначе он может увидеть там что-то ненужное. Она всё ещё не могла. Всё ещё тряслось что-то внутри, и он не должен был об этом знать. Эве до сих пор хотелось спрятаться, когда она вспоминала тот свой срыв на его руках перед поцелуем — этого он тоже не должен был видеть. Они всегда почему-то видят друг о друге чуть больше, чем нужно. — Я знаю, — выдыхает он, и взгляд его какой-то странный — непривычно мягкий, непривычно ласкающий кожу её лица, вверх-вниз, вверх-вниз. Он едва-едва улыбается, а Эва краснеет почему-то. — И ты в этом не виновата. Я знаю, о чём ты думаешь. — Ничего ты не знаешь, — бормочет Эва. Между ними что-то такое, отчего обоим неловко молчать. — Крис. Прошу тебя, не уходи. Останься. — Прекрати, — морщится он, вставая и спускаясь по лестнице, не оборачиваясь даже на неё. Эва, вздыхая, плетётся за ним. А потом смотрит, как он достаёт свою куртку, одевается, не глядя на неё. Отвернувшись к шкафу, пытается перевести дух, а Эва так боится прикоснуться к его спине. Эва так боится одновременно и прикоснуться, и отпустить его. С ним в доме было почему-то легче, почему-то с ним отец больше не ощущался, и поэтому Эву так обжигает отчаяние, что хочется броситься к нему, повиснуть и не отпускать. — Как ты себе это представляешь, как? Хватит нести эту сопливую чушь. Он на неё больше не смотрит, сжав челюсти, а Эва ощущает себя маленькой и глупой. Почему, почему так хочется верить, что всё получится? Почему, почему так хочется верить, что с ним будет легче? — Легко и просто, Крис. Просто… не уходи, ладно? Он судорожно вздрагивает, закусывает губу — думает, что она не видит, но это отражается в зеркале на дверце шкафа. — Эва. — Можно просто перевезти сюда твои вещи, можно… я буду тебе каждый день готовить всё, что ты захочешь, Крис… — ей так хочется канючить, как маленький ребёнок, но он снова прерывает её твёрдо-мягким (и чёрт знает, как это сочетается — но Эва мигом затыкается, чувствуя себя жалкой и глупой на его фоне): — Эва. Я не могу у тебя жить, — его, кажется, передёргивает — он сглатывает, сжимает челюсти как-то непокорно и упрямо и выпрямляет спину, надевая на себя свою потрёпанную гордость. Он ведь мужчина, да? Где же это видано? Какой же он глупый, невероятно глупый. — Но это пустые отговорки! — Эва тоже умеет быть упрямой — она тоже поднимает подбородок. Ей так невыносимо хочется его стукнуть, что она сжимает руки в маленькие кулачки. А потом переворачивает его к себе, натыкаясь на горящий упрямый взгляд. Он намного выше её и смотрит сверху вниз гневно, но Эва не пугается. Она давным-давно знает, что ничего он ей не сделает. — Всё ты можешь. Ты просто не хочешь. Но неужели ты не понимаешь, что так будет легче? Нам обоим будет легче! Ей хочется прибавить «дурак», но она в последний момент себя останавливает — ему бы точно это не понравилось. Крис почему-то излишне осторожно отрывает её от себя, надевает свой шарф и цедит сквозь стиснутые зубы: — Мне надо в школу. Тебе бы тоже следовало. — Мне надо убираться, — Эва в ответ отрицательно машет головой и чувствует себя какой-то сдвинутой на чистоте, когда Крис, приподняв бровь, смотрит на сияющий чистотой холл, а затем непонимающе на неё. Но ничего не говорит. А когда он всё же уходит, ловит его за руку и, наивно и настойчиво глядя в глаза, спрашивает: — Ты же придёшь? Придёшь? Он осторожно выпутывается и оставляет её без ответа. Эва бессильно выдыхает — как же сложно бороться с его глупой то ли гордостью, то ли гордыней. Если она боится его отпустить, он боится остаться. * * * Вылизав весь дом, приготовив на обед картофель по-французски, ещё раз помыв пол (Эву, если честно, начинает немного пугать это — но так рукам становится спокойнее), она почему-то начинает настойчиво думать о Крисе. Ей так хочется позвонить ему (выведала номер у Нуры — «на всякий случай»), да только он не ответит ведь. А ей до ужаса почему-то хочется прибежать в школу, к нему — а вдруг не придёт? А сам он и правда же к ней не придёт. И тогда она наливает в термос кофе, пару раз обжёгшись и оставив на ладони пару красных ожогов (ей шрамы уже давно не страшны — она так счастлива, что наконец кожа без бинтов), делает ему бутерброды со свининой и торопливо одевается в свою дурацкую куртку и шапку. На улице идёт противный дождь, и Эва морщится — она так любила снег, что поселял в душе ожидание чуда. Дождь же только навевал осеннюю тоску. Беспокоилась о Крисе почему-то только больше, когда капли ударяются об асфальт и окошко в автобусе — что-то тревожное не даёт ей покоя. В школу она пробирается, пока охранник выходит покурить. Воровато оглядывается (у учеников ещё идут уроки — а она так давно не ходила в школу, что стыдно, и она даже не знала, почему) и пробирается к расписанию. С Нурой видеться не хочется до чёртиков — не хочется её проницательных взглядов, не хочется её добрых понимающих ухмылок и расспросов. На уроках Криса не было (Эва заглянула в его класс и не нашла), и она знала, где он был. Знакомая подсобка. Знакомые три кубических миллиметра и запах пыли и знакомый Крис, сидящий у стены на корточках и отрешённо кидающий скомканные бумажки в мусорное ведро. Он смотрит на неё чуть удивлённо, моргая, а Эва садится рядом, почему-то выдыхая от облегчения. Он здесь, и он в порядке. Почему это было так важно знать? — Пришла проверить, не наркоманю ли я? — он криво ухмыляется, повернув к ней голову и отклонившись затылком о стену. Но всё равно не глядя на неё, а куда-то поверх её плеча. Эва улыбается от знакомого яда в его голосе (ей так невыносимо хочется к нему прикоснуться, но то, что нельзя-нельзя-нельзя останавливает её — когда он собранный, когда он колючий так легко получить новую порцию гадостей). — Бессмысленно. Ты сама отобрала у меня таблетки, помнишь? — Я беспокоилась, Крис. — Не стоило. Эва беспомощно закусывает губу — все её слова разбиваются о такие твёрдые отрицания. — Я принесла бутербродов. Подумала, что ты будешь голоден, — она достаёт из сумки бутерброды и термос и ставит на пол рядом с ним. — Возвращайся домой, Крис. Он смотрит на это и чуть усмехается — только на этот раз не жестоко, а как-то… по-доброму? Тепло? И потом он смотрит на неё — тоже тепло, насмехаясь над испуганным взглядом Эвы. Ну чего ты, глупая? А ещё беспомощно тоже, и бессильно. «Домой» — звучит так просто. И как бы Эва хотела, чтобы это про них, но ей по-прежнему страшно от неизвестности. Крис — ведь далеко не домашний мальчик, и его на цепь рядом с собой не посадишь. Рука Эвы подрагивает в желании коснуться его (у него ведь холодная — всегда холодная, нужно согреть), и она почти касается его. Почти. — Спа-сибо, — он слегка запинается на втором слоге, а потом смотрит так, словно щенок, ждущий её одобрения — видишь, я могу? Видишь, я исправляюсь? — У меня нет дома. Ты знаешь, я так люблю шататься по улицам. Она не спрашивает, почему он не на уроках. Не спрашивает, почему он сидит вместо них здесь, — Эва, кажется, догадывается. Она всё ещё помнит, с каким зверством он избивал того паренька, помнит, как это снимали на телефон, — и помнит собственное леденящее чувство ужаса в животе, что скручивало все органы в пружину, помнит то, как дрожала в бессилии и ничтожности — она ведь должна была помочь и предотвратить. А она пришла только после всего этого — и, наверное, это многое о ней говорит. Эве не хочется думать об этом; не хочется гадать, что было бы, если бы она подошла к нему чуть раньше и схватилась за него так крепко, как могла. Она просто с уверенностью думает — теперь-то уж она точно не отпустит. (Наверное, если бы она пришла раньше, он бы сейчас не прятался от чужого осуждения в подсобке.) Эве становится гадко, но она прогоняет это ощущение, сосредотачиваясь на его зелёных глазах. Уж если она потонет в отчаянии — что будет с ними тогда? — Мне всё равно, — она не хочет тонуть в отчаянии; но вот только сквозь голос его нотки всё равно прорываются, и она смотрит на него сильно, не отпуская. — Главное, всегда приходи потом. Я буду ждать тебя всегда. Ей почему-то трудно дышать от подступающих слёз; от шарфа, что удавкой сидит на шее, и пуховика, что отдаёт жаром в кожу, и самым верным решением кажется поцеловать его. Почему-то это кажется самым верным спасением от всех обуревающих чувств. Это случается быстро и почти незаметно — не было никаких долгих взглядов, никаких предчувствующих ощущений. Эва просто чувствует потребность к нему кинуться, вжаться губами в его чуть влажные и прохладные вплотную — и она это и делает, не умея бороться со своими желаниями. Сердце стучит бешеной чечёткой в глотке; шарф по-прежнему душит, а рука находит его. Он удивлённо выдыхает ей в рот — Эва в шоке открывает глаза, видя, как он свои закрыл и замер. Его прохладная ладонь ложится на её пылающую щёку, обхватывая и спускаясь к шее нежно-властным поглаживанием, и Эва почти скулит — ещё, ещё, ещё. У него такие губы, как она и помнила, — мятные, свежие и ласково гладкие, что идёт вразрез со всеми словами, которые он этими губами говорит. Ей хочется очертить весь его красивый контур губ своими; хочется провести по ним языком, чувствуя вкус; хочется коснуться его языком своего языка; хочется прижаться к нему сильно-сильно и дышать им жадно, хочется этого всего и сразу до исступления — да только она не знает, как и что из этого делать, и замирает. Она ведь не умеет. И Крис понимает — он приоткрывает своими губами её губы, осторожно запускает туда свой язык, прикасается к её языку и скользит вдоль него — сладко-влажно. Эве совсем не дышится, и она пытается нехватку кислорода возместить его губами — нервно и рвано целует его, напирает, обхватывая рукой шею. Это происходит быстро — Крис просто отстраняется, разрывая поцелуй, дыша тяжело и глядя на неё расширенными глазами. — Я не могу. Просто не могу, — шёпот у него получается совсем бессильный. Эва кусает губы, которые целовал он, борется с собой, чтобы не притянуть снова его к себе, и спрашивает с затаённой болью: — Почему? (Она что, настолько плоха?) — Как ты можешь делать это? — и он смотрит так искренне недоумевающе, почти злобно и по-своему испуганно. — А что не так? Мне нравится целовать тебя, — растерянно говорит Эва и ничего не может поделать с тем, что он встаёт и собирается уходить — а так хочется задержать, оставить с собой. Ну только не сейчас, только не уходи сейчас, пока её губы до сих пор пылают после тебя, а в груди жарко. — Сомневаюсь, — он жёстко ухмыляется, снова отводя взгляд. Эва не понимает совершенно ничего. — Я переебал стольких, сколько тебе и не снилось. И мне это нравилось. Что мне твои неумелые поцелуи? — Я знаю, Крис. Но я не виню тебя. Прекрати и ты. Почему ты так любишь всё усложнять? Но только он уже снова сбегает, даже не давая ей возможности выговориться и тихо закрывая за собой дверь. Бутерброды и термос так и остаются на полу, и Эва осторожно кладёт их в сумку, приказывая себе не плакать. (Почему, почему он такой?) (Почему он не даёт ей шанса?) * * * Он приходит к ней через неделю, когда она снова в одиночестве крутилась на кухне, приготавливая непонятно для кого кексы (самой ей до сих пор кусок в горло не идёт). Эва сразу узнаёт его нервный стук пять раз кряду — так умеет только он — и бежит открывать дверь. У неё возникает дежавю, когда она видит его такого — с расстёгнутой курткой (как бы не заболел) и учащённо дышащего, краснощёкого. Ей хочется спросить: «Наигрался во взрослого и независимого?», но ещё больше только обнять его, и оба желания она с большим трудом подавляет. — Я не умею не усложнять, — загнанно говорит он, задыхаясь. А злость так и прорывается в тоне, во взгляде, и Эва не понимает, то ли на неё, то ли на самого себя. — У меня не получается, как у людей, блять. Хреновые отмазки, но… — я стараюсь — Да ты и сама знаешь. Но если ты готова… Эва просто без слов обхватывает его руками — и ей даже не холодно. Она только надышаться не может морозным запахом и впечатывается в него вплотную — глупо и наивно, как в детстве, когда тебе кто-то нравится и ты совершенно не можешь этого скрыть — просто отдаёшь себя без остатка, и Крис, наверное, сразу понимает, как она скучала. Вероятно, ей стоило бы вести с ним игры, как все эти девочки в школе, — не давать приблизиться, накричать, обидеться и заставить вымаливать прощение, но она попросту не умела. — Мне холодно, — после молчания хрипло шепчет он в её макушку, тоже обхватывая её руками. — Мне так, блять, холодно. — Я налью тебе чаю, — у неё получается только тихо и задушенно в его свитер, но абсолютно счастливо. Добро пожаловать домой.