Лемниската

Эту ночь они снова провели вместе — и в самом невинном из всех возможных смыслов. Правда, сначала, когда Эва хотела снова лечь к нему в своей комнате, он её выставил, твердя что-то про то, что ему было слишком жарко. Эва знала, что это абсолютный бред — он снова косил от неё взгляд, резко выхватывая край пододеяльника. И ей было настолько странно видеть его за таким обыденным занятием, что она даже спорить не стала — только пожала плечами и ушла. Ей же легче — не придётся всю ночь, не смыкая глаз, просто лежать в одном положении. Она пыталась, правда пыталась. Крутилась из стороны в сторону в кровати бывшей родительской комнаты (не вдыхая запах подушки и простыней — она перестирала их раз триста, но всё же ничего не могла поделать, глупый страх снова почувствовать его), но сон упрямо не хотел обволакивать ей голову. И поэтому она снова пошлёпала на кухню босиком в одних пижамных шортах и майке готовить кексы. Она не знала, зачем это делает, ведь от сладковатого запаха джема и теста с ванильным ароматизатором тошнило. — И что это ты делаешь, извини? — голос Криса, словно гром посреди ясного неба, заставляет Эву вздрогнуть и едва ли не выронить из рук миску с новой порцией теста. Она оборачивается и неловко с непонятно отчего виноватым видом проводит рукой вокруг себя, показывая на три горки кексов и глупо улыбаясь: — Пеку кексы. Вот только Крис не смотрит не на пугающее количество кексов, а проводит обжигающим взглядом вверх-вниз по почти оголённому телу Эвы. Её сразу начинает трясти вдруг, и она зябко обнимает себя руками, спасаясь от его глаз,  — слишком, слишком жарко. И ей почти нечем дышать от чувства, чем-то неуловимо похожего на стыд — ей так неловко перед ним быть во всех этих шрамах. Это отвратительно — изрезанная, кое-где взбухшая и в рубцах кожа. Наверняка все его девочки выглядели лучше. И как он на них смотрел — так же… жадно? Чувствуя своё превосходство, пока они, нагие, изнывали от удовольствия? А ещё… в Эве неожиданно проснулось то странное чувство злости, что заставляет её хотеть открыться ему полностью, снять одежду и раскрыть испорченную кожу, которую она теперь ненавидела, чтобы он увидел все эти противные шрамы, которые его рук дело. Это он сделал, и, конечно, он ни разу не подумал о том, как ей больно, пока получал своё минутное удовольствие. Почему, почему она всегда думает о нём? Эве невыносимо хотелось заплакать, но она снова улыбнулась, прикусив щёку изнутри. Кожу словно снова зудило, стоило ей встретиться с его взглядом, — Эва вспомнила далеко забытое чувство постоянного липкого страха новой порции боли, ожидания новых шрамов. В ожидании она постоянно и жила, только в последнее время чуть-чуть стало легче. Но потом Крис отвернулся. Эва на секунду увидела, как он сжал челюсти, как начали ходить желваки на его скулах и как он сжал руки в кулаки, выдохнув, — и она удивительно точно почувствовала всё, что он ощущает (дурацкая, глупая нитка — никуда от неё не деться). Это было жгучее чувство глубокого сожаления, почти ненависти к себе. И тогда Эве стало чертовски стыдно за свой мимолётный эгоизм — так, что она покраснела и прикусила язык. — Я вижу, что не жигу танцуешь, — глухо произносит он, всё ещё стоя к ней спиной. Эва не знает, что сказать, пока он подходит к кухонной тумбе, берёт один из кексов и кусает его. А потом морщится, почти откидывая его от себя. — Фу, господи, он пересолен. Кто тебя готовить учил? — Никто, — выдыхает Эва. И ей снова становится стыдно — она должна, должна уметь быть хорошей хозяйкой, должна быть такой, чтобы он был ею доволен. Потому что вдруг он тогда уйдёт? — Подучись получше, — советует Крис своим обычным заносчивым тоном. — Я не собираюсь есть это. — Я пеку их не для того, чтобы есть. И тогда он видит — прошибает насквозь вдруг совершенно понимающим взглядом и закусывает губу, этот взгляд отведя. Теперь уже его разглядывает Эва — пижамные штаны, какая-то футболка, что открывает его сильные руки (наверное, подкачивался), как обычно, растрёпанные волосы и сонное лицо. А потом и сама отводит взгляд, внезапно смутившись. Она не видит, что Крис, украдкой глянув на неё, чуть-чуть ухмыляется. — На часах три часа ночи. Почему ты не спишь? И он молчит о том, что сам проснулся от чего-то выворачивающего и леденящего, от холода по рукам, от очередной ереси во сне. Молчит о том, что рядом её не было — а хотелось. Как в тот раз — тесно прижав к себе хрупкое тело. Ему нравилось (так, что до какой-то внутренней дрожи, до трепета и жаркой волны в теле) держать в руках что-то настолько слабое. Он мог бы легко переломать, но только нежно и крепко держит у себя — и вот это сводит с ума. Его власть, та самая разрушительная сила и преимущество мужчины над женщиной, которыми он не пользуется. Видишь, мама, не такое уж я чудовище. — Потому что пеку кексы, — говорит Эва, вмиг растерявшись. На что-то другое, более умное у неё не хватило времени, а рассказывать о своих проблемах почему-то не горит желанием. В тусклом свете одной маленькой лампы на кухне глаза Криса странно сверкают, когда он глядит на её босые ноги, на голые руки. А потом почти приказывает (так, что Эва чувствует себя маленькой девочкой рядом со взрослым мужчиной снова — хотя она и знала, что это не более, чем иллюзия, и Крис, на самом-то деле, вовсе не взрослый): — В постель. Мигом. Если ты заболеешь, я тебя лечить не буду. Так и запомни. Она даже не убирает весь этот беспорядок на кухне, просто выключает свет и поднимается по лестнице, а, оказавшись на втором этаже, вдруг растерянно встаёт перед двумя дверьми, не зная, куда идти. И хочет уже зайти в родительскую, но горячие руки Криса подталкивают её за спину к её комнате, и сам он обжигающе выдыхает ей в волосы, не отпуская почему-то. Он так и не отпускает её ночью, вжавшись так крепко, что едва можно было не дышать. * * * Наутро он ничего не говорит о мешках под глазами Эвы, которые она замазывает тональным кремом. Она готовит ему оладьи, отчаянно стараясь не подпалить кухню, а Крис, попробовав их, так кривит своё лицо, что Эве хочется его стукнуть. И он выбрасывает их в мусорное ведро. Выбрасывает, почти даже не притронувшись! Эва кусает губы, сдерживая крик. — Научись уже готовить получше, чем эта параша. Снова этот противный тон. Только Эва уже не боится, она только бесится с него — какой же он невыносимый наглец. Как в одном человеке может помещаться столько яда? — В следующий раз готовь себе сам. — А кто говорил: ой, буду готовить тебе всё, что захочешь, ой, тряпкой тебе расстелюсь? — он ухмыляется, но так зло, что Эва снова рискует впасть в ступор. Он снова по-своему иронично приподнимает брови, глядя на неё так испытующе, пристально, словно пытаясь увидеть, сколько она может выдержать. — Пиздёж всё это. У Эвы дрожит всё внутри от раздражения. Какой же он порой невыносимый. Она отвернулась к раковине, чтобы не беситься от его вида и не наговорить лишнего, включила воду из-под крана и начала мыть посуду, мигом обжёгшись горячей водой. — Прекрати выражаться, — цедит она сквозь стиснутые зубы, не поворачиваясь к нему. — Мне это неприятно. А потом, повернувшись, чтобы взять новых тарелок для мытья, сталкивается с его упрямым взглядом. — Пиздёж, пиздёж, нахуй, блять. Не будь Эва так зла, она бы посмеялась над тем, как это по-детски и глупо. Но тогда её это просто бесит ещё сильнее — это его оголтелое упрямство, с которым он не может расстаться ни на секунду. А ведь утро так хорошо начиналось! Почему надо вечно всё испортить? Эва резко ставит тарелку на стол и, полыхая своими серыми глазами, чётко говорит ему, поджав губы: — Иди в школу, Крис. Получается не холодно, а сердито. Взбешённо. Крис мигом идёт в холл, надевает свою куртку, а потом возвращается на кухню и говорит: — И ты тоже. Ты и так слишком много прогуляла. — И что? Какое тебе дело до этого? — А такое, блять, что встала, оделась и пошла, — Эву так сильно сердил его приказной стальной тон именно в этот момент, что она поджала губы и тоже заупрямилась, сжав пальцами столешницу до побеления костяшек, чтобы не вцепиться ногтями в его слишком красивое лицо: — А то что? Он разразился такой руганью, что Эвы уши покраснели и едва ли не в трубочку скрутились, но она поняла одно: если она этого не сделает, он насильно натянет на неё одежду и потащит в школу. И притом она была уверена, что это не волнение о её посещаемости в нём говорит. Как бы она не хотела ещё держать оборону, всё же сердито потопала к прихожей, рывком натянула дурацкую шапку, громко застегнула пуховик, едва ли не прищемив молнией подбородок. Крис всё это время с каким-то затаённым удовольствием наблюдал за ней, облокотившись боком о косяк двери. Эва, одевшись, обернулась к нему и, поджав губы, процедила в лицо: — Ты ведёшь себя, как ребёнок. Если завидуешь, что я не хожу в школу, так держи это при себе. Он только издал три смешка, повернув её лицом к двери и вытащив на улицу. — Топай-топай. * * * Где-то на половине пути они разошлись, и Эва даже не успела спросить Криса ни о чём. Он, как обычно, не посвятил её в свои планы, а она всё ещё злилась, не желая до них докапываться. Ей так и хотелось вслед ему крикнуть: «Ну и катись ты куда хочешь, попутного тебе ветра!». Едва придя в школу, она снова почувствовала себя так, словно в свой первый день. Её не было промежутками уже недели две (кроме двух исключений), и она почти успела забыть, как сильно шумят здесь ученики и как постоянно кажется, что все на тебя смотрят — глупая паранойя. Она так нерешительно чувствовала себя, что снова отсиживалась в туалете, пока её не нашла Нура совершенно случайно. Она устроила ей расспрос, глядя слишком уж подозрительно, и Эва очень сильно постаралась убедить её в том, что она болела. Правда, на щёки так и напрашивалась предательская краска, и голос постоянно сбивался — но Нура сделала вид, что поверила ей. И Эва снова воспылала благодарностью к чувству такта подруги. А потом вдруг случается что-то странное и совершенно непредвиденное. Идя по коридору в столовую, Эва вдруг видит полицейского, перед которым расступаются все ученики, и сердце сразу замирает, и в горле появляется ком. Эва замирает, просто глядя на него и чувствуя подступающую дрожь в замёрзших руках — кажется, она знала, зачем он здесь. Когда наступает урок, она всё никак не может совладать с собой — её сковывает дрожь, мысли путаются в какой-то непонятной тревожной панике, и сердце колотится так быстро, что сосредоточиться не получается никак. А ещё ей было так страшно, что так и хотелось спрыгнуть со стула и пуститься по Осло, искать Криса. Что, что с ним будет? И тревога её взрывается полным испугом и упавшим сердцем, когда во время урока тот самый мужчина в полицейской форме заходит к ним в кабинет. Он внимательно прочёсывает взглядом учеников, будто кого-то ища, а затем спрашивает низким басом: — Здравствуйте, дети. Меня зовут мистер Игнис. Наверное, все вы слышали и видели ту драку восемнадцатого декабря. И сейчас я хочу спросить у вас: никто из вас не видел Кристофера Шистада? Помните, что укрывание информации уголовно наказывается. Все молчат. И в этот момент Эве почему-то кажется, что он смотрит прямо на неё — долго и прямо, заглядывая прямо в душу (она поняла потом, что это просто игры воспалённого разума и банальная паранойя, но тогда просто ничего не могла поделать — воровато и виновато опустила взгляд). Полицейский, напоследок пожелав всем удачи, выходит из класса. Кое-как досидев этот урок и только заслышав звонок, Эва, словно пружина, соскакивает с места и бежит куда-то. Она сама не знала, куда и что ей нужно, но этому необъяснимому страху и дикой тревоге нужно было найти выход. Со всех сторон только и слышались свежие сплетни, к которым Эва не прислушивалась, но деться от них никуда не могла — они повсюду. — Слышали, за Шистадом легавый пришёл? — Охуеть, не встать… — Походу, тот малец заяву накатал! Во дела… И только оказавшись в их подсобке, Эва поняла, куда бежала. И тут же выдохнула от облегчения, облокотившись спиной о дверь, — его здесь нет. Значит, его не найдут. А вдруг уже нашли? А вдруг они прошерстили весь город? Эта новая мысль обожгла чуть успокоенное сознание Эвы, и руки снова затряслись. И тело снова похолодело. И тогда она сорвалась из школы вообще — сбежала, пока охранник ушёл на свой обеденный перекур. Она просто не могла, не могла сидеть на месте. Она должна была найти его раньше, чем полицейские. Что они с ним сделают? А вдруг посадят в тюрьму? В её голове так и представлялись различные картинки, как его скручивают, сажают в машину, а потом запирают в решётке до конца дней — какие-то сцены из многочисленных боевиков. И от волнения по-прежнему тряслись не только руки, но и всё нутро, будто пронизанное тревогой и страхом, что заставлял её бежать, бежать, устремляться за ним. И она бежала, не замечая, как на неё косятся прохожие, как съехала набок малиновая шапка, открыв растрёпанные рыжие лохмы. Она вернулась к тому месту, где они расстались, и потом пошла по той улице дальше, предположительно по пути Крису. Она прочистила все ближайшие кварталы, все прилежащие улицы и скрытые дворы. Посмотрела во всех потаённых местах — за гаражами, где-то сзади домов, даже пару раз спустилась в какие-то подвалы. И чем дольше она так бегала (совершенно беспочвенно ища его, словно иголку в стоге сена, — он ведь мог триста раз убежать куда угодно, а она всё бегает за ним, но просто не знала, что ещё можно сделать), тем больше нарастала тревога. И когда наконец пришло осознание, что найти его она не сможет (кажется, прошло уже несколько часов, — ноги у Эвы гудели, мышцы на пояснице болели от долгой ходьбы, а сама она так выдохлась, что сил ни на что больше не осталось), она села на ступеньки какого-то дома в бессилии и уткнулась лицом в колени. А потом заревела от безнадёжности. Что с ним, где он сейчас? Эва не знала, сколько она так просидела, размазывая грубыми варежками горячие слёзы по замёрзшему лицу до красноты, но потом всё же встала и побрела домой неспешным, тяжёлым шагом, мешая под ногами снег и загребая большие сугробы сапогами. Уже не так быстро, ведь теперь её не тащило вперёд ощущение липкой тревоги и неопределённости — теперь гнуло к земле то самое чувство безнадёжности. И стоило ей подойти к собственному дому, она тут же замерла, словно громом поражённая. — Эй, потише, вы охренели меня так лапать? Около ограды вокруг её дома стояла полицейская машина, мигая сиреной и нарастающим противным тревожным звуком. А один из полицейских (тот самый, который приходил в школу) затаскивал сопротивляющегося Криса в машину. Тот и кричал, и дрыгал руками (что очень глупо — но такой уж Крис, не может не нарываться и не усложнять и без того трудную ситуацию), но всё бесполезно. Эва мигом очнулась и подбежала к машине, прижимая руки к груди. Ей бы закричать: «Что здесь происходит, что за чертовщина, Крис?», да только она ни слова не могла вымолвить и только стояла и смотрела. На неё совершенно не обращали внимания, пока Крис не бросил на неё взгляд. И, увидев её, вдруг сделал финальный рывок и не вырвался. Полицейским он заорал: «Погодите, черти, боже, секунду!», а потом подбежал к Эве и нагнулся к ней так близко, что она почувствовала его горячее дыхание на лице. Он сканировал её заплаканное лицо своим быстрым жадным взглядом, хмурясь, а потом наклонился и прижался своим лбом к её, зажмурившись и горячо шепча: — Всё будет в порядке. Пожалуйста, не плачь. Не волнуйся. Я скоро вернусь. У Эвы вылетели совершенно все мысли из головы. Все обиды утром моментально стёрлись из памяти, и она только и могла заворожённо широкими круглыми глазами глядеть на него, мечтать обвить руками. И отчаяния разрываться на части — что, что ей делать? Да только она ничего не могла — всё от того же ступора. И слёзы едва не лились из глаз. Он напоследок выдохнул ей в лицо, мазнул ласковым взглядом (таким, словно ему тоже не хотелось отпускать от себя), а потом его снова скрутили и посадили в машину. Эва даже не успела сказать ему, чтобы он не сопротивлялся, не лез на рожон и вообще был тише воды, ниже травы, но только это ведь Крис — разве сможет он не лезть на рожон? Она не успела сделать ничего и только и могла смотреть на отъезжающую машину и отчаянно сдерживать слёзы (но не стала позволять им выкатиться — Крис ведь так не хотел, чтобы она плакала). Стоило машине уехать далеко, а сирене, наконец, затихнуть, Эва вдруг почувствовала себя самой одинокой девочкой на свете — отсутствие Криса ощущалось особенно остро. Ещё и тишина, наступившая вдруг, и только звук проезжающих где-то вдалеке машин. Даже вороны не каркали на деревьях — и от этого стало почему-то жутко. Она закусила губу от беспомощного ощущения одиночества и собственного бессилия — ну что ей теперь делать? В голове прокручивалось множество мыслей, лихорадочных и беспорядочных, поверхностных, и ни одна из них не была умной, как вдруг Эва не зацепилась что-то, не потянула и… И её вдруг обожгло мыслью — Вильям. Она достала телефон и дрожащими непослушными (то ли от волнения, то ли от мороза) набрала номер лучшего друга Криса. Пока шли гудки, сердце Эвы так сильно колотилось, что она едва слышала их, и она до боли закусывала губу, так сильно жмурилась, умоляя его ответить. — Алло? — низкий голос Вильяма заставил её одновременно растеряться и выдохнуть от облегчения. Но потом она всё же взяла себя в руки и затараторила в трубку: — Вильям, боже… Криса арестовали! За ту драку, прямо возле моего дома, боже мой, что мне делать? Она прерывисто дышала в трубку, что-то бормотала и отчаянно выкрикивала что-то отрывистое и малопонятное, пока Вильям её не прервал. — Стоп-стоп-стоп, Эва, тебе нужно успокоиться. — В его голосе всё же слышалась тревога. — Успокойся, ничего такого не случилось. Это не впервой. Он выпутается. Всегда выпутывается. — Это не впервые? — растерянно и очень удивлённо выкрикнула Эва, не сдерживая уже эмоций. Впрочем, она тут же охладила себя, — с его-то образом жизни удивительно то, что он ещё за решёткой не сидит. Или не живёт в борделе. — Ну конечно. Нужно только внести залог, и его отпустят. Если суда, конечно, не будет. Жди меня, я скоро приеду… а ты где? — Залог? Какую сумму нужно внести? — спросила тут же Эва, проигнорировав всё остальное. Маленькая надежда забрезжила внутри, и она чуть приободрилась. — Ну… крон тысячу, наверное. Зависит от многого, — неуверенно отозвался Вильям. — Так где ты? — У моего дома, — отозвалась Эва и назвала адрес. — А что он делал у твоего дома? Чёрт, наверное, Якудзы увидели его и сдали… Уёбки проклятые, — злобно процедил Вильям, а затем отключился. Эва с облегчением выдохнула, обрадовавшись, что ничего не нужно ему объяснять, попрыгала на месте, спасаясь от мороза, и принялась ждать Вильяма. * * * Уже через полчаса Эва выходила из роскошной машины Вильяма возле полицейского участка с двумя тысячами крон в кармане (взяла из шкатулки на «крайний случай» — кажется, он наступил). Они вместе шли по полицейскому участку, спросив у девушки на регистраторской стойке про Кристофера и получив ответ, что он в комнате допроса. Эве было чуть спокойнее рядом с высоким и твёрдым, всегда спокойным и невозмутимым Вильямом, что, кажется, вообще не волновался. А она вся тряслась. И он, краем глаза глянув на неё, произнёс: — Драки — обычное дело. Крис, поганец, всегда выходит сухим из воды. — Но ты видел, как он его избил? Да на том мальчике места живого не осталось! — Эва не могла это контролировать — её голос почти срывался на визг, а плечи вмиг передёрнуло, стоило вспомнить неподвижно лежащее тело с окровавленным лицом. — Да бывало и похуже, — пожал плечами Вильям почти безразлично, а затем снова посмотрел на Эву с любопытством. — И ты не боишься его? — Нет, — почти не думая, выпалила Эва. Она давно знала, что ни капельки не боится Криса — просто чувствовала на каком-то неосязаемом уровне, и всё. Если бы её кто-то попросил описать это ощущение, она бы не смогла. Это было как… как будто в детстве отец подбрасывает тебя вверх, в небо, и когда ты летишь вниз — ты точно знаешь, что он тебя поймает. Без всяких сомнений. Как то самое дурацкое упражнение на психологии — она не доверяла никому, кроме его холодных рук. И это абсолютно точно. Уже никому. — Интересно, — протянул Вильям. А затем они увидели выходящего из комнаты допроса Криса. Без наручников. И со свежим синяком на скуле и с разбитой губой — Эва, чуть вскрикнув, тут же поспешила к нему. — Крис, боже мой, что случилось? Тебя били? — и она прикоснулась своими пальцами к его лицу, опуская его к себе за подбородок и рассматривая синяк. Эва поморщилась, а Крис тут же осторожно убрал её руки — перед этим чуть дольше нужного подержав её пальцы в своих и не отпуская. — Да так, подрался в камере, — небрежно сказал он и обошёл Эву. А потом говорит уже Вильяму: — Я заплатил залог. — Материнскими? — Ага. Они не будут возбуждать дело. Я заплатил сверх нужного. «Сверх нужного» — это дал взятку полицейскому? Эве почему-то на секунду стало противно. Она так и стояла на месте — от всего этого мутило. Радость почему-то испарилась так же быстро, как и появилась. И в голове почему-то крутилась одна мысль — так вот как живут золотые мальчики? Вот так всё легко и просто? Ей почему-то расхотелось двигаться, делать что-либо; улыбка стёрлась с лица, а упадническое настроение и липкая тошнота в горле заставляют хмуриться. Смотреть на Криса, который первый вышел из участка, не хотелось; и она чуть подольше осталась здесь, не заметив Вильяма сзади, пока он не кашлянул. Он смотрел на неё странным взглядом, всё с тем же мелькающим на подкорке любопытством — и Эва вспомнила, как кинулась к Крису, едва увидев его, как он прикоснулся к её пальцам. — Не говори Нуре, ладно? — тихо спросила она, быстро глянув на Вильяма. Тот пожал плечами почти равнодушно. — Окей. Он тоже ушёл, а Эва так и осталась тут, среди мельтешащих везде людей в знакомой форме. А потом она увидела знакомую фигуру возле автомата с кофе, и её сердце снова встало и упало в пятки — который раз за день? Конечно, его лицо было всё в ссадинах и синяках, вспухшим и почти полностью посиневшим, из-за чего его трудно было узнать, и двигался он с трудом, наливая себе кофе и садясь на стульчик, но Эва моментально узнала — казалось, он где-то вместе с Крисом отпечатался у неё в памяти навечно. Та же самая серёжка в ухе; та же хилая фигура и серая толстовка — это был тот парень. Эву вдруг обожгло чем-то, стоило увидеть его жалкий вид, и она почему-то по инерции поспешила. А потом, когда он поднял на неё удивлённый взгляд, почти выдавила из себя (так трудно ей говорить не было — даже, кажется, горло кислотой облили): — Привет. Я хотела бы извиниться… за то, что он сделал. Мне очень жаль, правда. Я надеюсь, с тобой всё в порядке? Наверное, он ждал, пока вынесут приговор; составят протокол; наверное, он не знал, что Крис уже всё решил за него. Наверное, он ждал возмездия, а у Эвы был совершенно глупый вид — но она почувствовала себя ещё подавленнее. Как же, должно быть, плохо было этому парню. И как легко Крис выпутался из этого. Она никогда не была борцом за справедливость — но сейчас она абсолютно точно чувствовала, как всё это неправильно и несправедливо. Так не должно быть. Всё её нутро восставало против этого, но она уже ничего не могла поделать. Лишь вспоминала самодовольный и высокомерный вид Криса, и блевать хотелось. — Я видел, как вы обнимались. Ты тоже из этих мажоров? — его голос звучал абсолютно спокойно, но в глубине глаз засела дикая неприязнь. Эва отпрянула. — Что?.. Нет… — Зря ты извиняешься, я ведь знаю, что этот гад в любом случае выйдет из рук. Но попытаться стоило. И… не подходи ко мне больше. Никогда. Эве стало только хуже. * * * Позже, когда Крис сидел на табурете на кухне, а Эва обрабатывала раны на его лице, она вдруг отбросила от себя антисептик, села на другой стул и закрыла руками лицо. Она больше не могла, не могла. — В чём дело? — спрашивает Крис с лёгким удивлением. — Ты знаешь, как я за тебя волновалась? — она отняла руки и абсолютно сухими глазами посмотрела на него. — Господи, Крис, ты совершенно ни о чём не думаешь. И… — Что? — Я иногда думаю, что оно совершенно слепо. Моё чувство к тебе. И неправильно. А он вдруг ухмыльнулся — снова защищаясь, снова ядовито. Ничего доброго в этой ухмылке не было, и Эву снова окатило этим горьким чувством — почему, почему он такой? — Да нет, что ты. Оно самое правильное, что может быть в этом ёбанном мире. Не тебе решать, что правильно, а что нет. — Да, но… — Эва резко всплёскивает руками и вскрикивает, не в силах держать это в себе. — Но тот парень не заслуживал этого! Никто такого не заслуживает! Он вздрагивает. Чуть моргает. А затем снова надевает маску на лицо. — Хочешь поиграть в мать Терезу, Эва? Что ж, валяй. Только пора тебе взрослеть, девочка. — В чём взрослеть? При чём здесь, чёрт возьми, это? — она, не сдерживаясь, кричит. Он сжимает челюсти, смотрит на неё свирепым взглядом, а потом бьёт кулаком об стол. И тоже говорит почти криком: — А в том, блять, что ты думаешь, что все злодеи должны быть наказаны. Что каждый угнетённый получает богатство, а злодей по заслугам. И добро всегда побеждает зло, ага. Господи, блять, да я даже в детстве в эту хуету не верил, а тут ты в семнадцать! Эва вздрагивает и только и может смотреть на него таким взглядом, словно она сейчас заплачет. — Да какая разница — сказки, не сказки? Если это неправильно в любом случае! Почему ты так говоришь, словно это не ты виноват? — Потому что меня бесит твоя наивность, — он это шепчет, а затем закрывает глаза. — Я помню, как ты сказала, что не выбрала бы меня. Но — упс, вот это нежданчик, да? — выбора у тебя нет. И поэтому ты можешь или смириться, или нет. — Почему ты вечно выбираешь быть таким человеком? — отчаянно шепчет Эва, почти умоляюще глядя на него. — Почему ты не можешь стараться быть хорошим, а только остаёшься в этой трясине, продолжаешь оправдываться: «Ну вот такой я!»? Ты ведь можешь исправиться! Он смеётся так горько, что едва не задыхается смешками. — В том-то и дело, что нет, Эва.