Лемниската

Утро для Эвы было всегда чем-то хрустальным. Чем-то чуть холодным, но нежным; чем-то пробуждающим в душе, хрупким и почти невесомым. Ей нравилось вставать рано-рано, едва только простучит на часах пять часов — оно тогда только пробуждалось, а это было самым интересным. Ей нравилось в декабре подходить к окну, на стекле которого мороз нарисовал свои волшебные узоры; нравилось босыми горячими ногами чувствовать холодящий пол, чувствовать, как кожа, ещё тёплая после кровати, покрывается мурашками. Снег, почти всегда утром валящий хлопьями, скрывает за собой суету — Эва улыбалась, чувствуя себя хоть чуть-чуть, но причастной к этому. Теперь она смотрела на это из окна своего собственного дома, свободная, словно птица, не скованная пахнувшими хлоркой и лекарствами, больничными стенами. Когда она перестала спать, она встречала утро на кухне, глядя на зимний рассвет, — и она поклялась бы, что это самое прекрасное зрелище. Нигде не было таких рассветов, как в Норвегии. И кроме этого: это было так странно, но так завораживающе встречать утро, так и не заснув. Словно живёшь в одном бесконечном дне. С недавних пор она радовалась утру, глядя не в окно, а на лицо Шистада. Почему-то, при взгляде на его изящное сонное лицо так и хотелось заговорить на французском; хотелось отведать карамельных круассанов где-нибудь в Париже. И, конечно, встретить утро с ним в милой маленькой кафешке. Хотелось увидеть его сонную улыбку, чтобы никакой фальши, никакого яда, за которым он так яро пытался спрятать отчаяние. Хотелось, чтобы он был счастлив. Чтобы они оба. Только Эва всё чаще стала задумываться о том, что ей счастье и не так уж важно, её собственное счастье, — она была бы очень, очень счастлива, если бы Крис улыбался так сильно, что сводило бы скулы, если бы он смеялся. Они ведь соулмейты, а ей ничего больше и не нужно. Чувствуя, как горячится кровь, струясь по венам прямо к заходящемуся непонятно отчего сердцу, Эва знала абсолютно точно: она правда ничего больше не хотела. — Перестань на меня пялиться, заебала уже, — его утреннее ворчание стало таким привычным. Он, просыпаясь, говорит хрипло и низко, хмурясь и потирая левую бровь, словно стирая её взгляд. А потом потягивается всем своим гармоничным красивым, словно высеченным из камня телом (и Эва не может не скользнуть по нему взглядом, лаская мышцы, выделяющиеся даже под футболкой — а низ живота, тазобедренные косточки и вовсе были видны, и от этого так странно дыхание спирало) и смотрит на неё пока ещё ничем не замутнённым, светлым и почти приближенным к её мечте взглядом. А ухмылка у него добрая, как обычно, скривленная вбок. — Ты мешаешь мне спать, поняла? Уясни и не смотри на меня. Эва, не обратив на него внимания, вдруг выдыхает и приближается к нему, нависая. У Криса расширяются глаза, начиная метаться от её глаз к губам. И Эва шепчет, боясь прикоснуться к нему (боясь, но как же желая, боги): — Не дыши. А затем она прикасается к его губам. Это получается осторожно и очень мягко, так, что ничего, кроме мягкой нежной, почти сладкой кожи губ ничего не ощущаются. Они оба не дышат, а Крис и вовсе замирает, сжав в кулаке простыню. Он словно скала — Эва словно животрепещущая волна, такая гибкая и тёплая. Наконец она проводит пальцами по его рёбрам, спускаясь к твёрдому животу, что под её прикосновением напрягается и так не разжимается, потому что Крис не выдыхает, так и застыв. Он смотрит ошеломлённо, и Эва с удивлением замечает, что в его взгляде почти боль. Она бы остановилась, она бы отошла от него, отпрянула и никогда больше не прикасалась, если ему больно, да вот только когда она собирается это сделать, он судорожно притягивает её обратно к себе за руку, шепча с исступлением: «Не… отстраняйся. Не уходи. Пожалуйста». Он позволяет ей быть главной только в этом. Она снова целует его — на этот раз чуть смелее, исследуя такую гладкую кожу губ. Мягко и влажно проводит языком, пробуя на вкус. Она не знает, что делать дальше, но действует на интуитивном уровне — ей просто так хочется, и всё. Захватывает своими губами его нижнюю и легонько посасывает, а Крис порывисто вдыхает и отвечает ей. Он запутывается одной рукой в её длинных мягких волосах, пропадая в их шёлке и пропуская сквозь пальцы, а второй притягивает всё ближе, ближе, ближе за талию. Она не умеет целоваться, но кое-чему за прошлые разы научилась, и теперь она учит его не бояться. Целовать её, забывая о других, о тех, что были до неё. И, кажется, это получается, — Крис увлекается, целуя её с большим пылом. Эва, чувствуя, как горит каждый сантиметр кожи, обхватывает его шею, ногтями чуть-чуть царапая заднюю сторону, там, где волосы мягкие-мягкие и чуть кудрявятся. Крис едва не мурлычет, как котёнок, а затем… Затем отстраняется. Эва почти не удивляется — это случается всегда. Она лишь чувствует, что изнывает от разочарования, желания чего-то странного, необузданного и большего, что горело сейчас в его зелёных глазах, подёрнутых дымкой, что слышится в их общем учащённом дыхании. И она до сих пор не может его отпустить, так и держится за его шею, даже когда он отстраняет лицо. И смотрит так… всё с той же болью, от которой у Эвы всё внутри сжималось. Ему не должно быть больно. Как ему может быть больно от неё? — Зачем, зачем ты это делаешь? — он не может сказать громче — так и шепчет как-то беспомощно. У Эвы горят щёки, и, наверное, она выглядит несерьёзно, но сейчас хочется плакать. — Разве ты думаешь о ком-то другом? — спрашивает она тихо и отчаянно. (Потому что она думала только о нём). — Как ты можешь вспоминать кого-то другого? Звучит растерянно и жалко. Крис выпутывается из её рук и уходит в ванную, а она совсем ничего не может поделать. Ничего, ничего не может. Так и сидит глупо на кровати, глядя ему вслед с тоской и бессильной злостью, которой так и не найти выхода. В этом нет ничьей вины. — Могу, — он говорит только одно слово. Эва сжимает в руках простыню, выдыхает и опускает глаза, чтобы он не заметил влаги в них. * * * Эва стала готовить лучше. Она читала много поваренных книг, рецептов в Интернете и очень много практиковалась, с каждым разом делая блюда всё изысканнее и изысканнее. Она сама чувствовала себя домохозяйкой и порой за это увлечение становилось стыдно, представлялись те тучные сварливые тётки в фартуках из телешоу, но… ей это и правда нравилось. Читая много книг и готовя тоже много, она понимала, почему повара находят готовку искусством — вкусовые ощущения были настолько тонкой вещью, что было радостью поймать что-то новое, необычное. Правда, Крис её не хвалил. Только хмурился и поджимал губы — придраться было не к чему. А Эва злорадствовала. — И что нам делать? — спрашивает он хмуро тем же утром, как раз закончив её фруктовый салат и кексы, которых уже девать не было («Господи, блять, прекрати, меня уже тошнит от них!») Эва поняла его беспрекословно — наверное, сказывается нить и совместное проживание. Она научилась улавливать его малейшее настроение по самой короткой фразе, понимать с полуслова, и это казалось ей таким захватывающим, как в сериалах про телепатию. С каждым разом он казался ей всё интереснее и интереснее, Эва становилась всё более жадной до Криса. Она села на табурет, вытерев руки о полотенце, сразу поняв, что он имел в виду. (Что нам делать теперь, когда мы вместе?) — Нам нужно развлекаться. Сходить в торговый центр, например, поесть мороженого, посидеть в кафе, покататься на аттракционах или ещё что… — неуверенно отозвалась Эва. Наверное, он ждал от неё не совсем этого, но она не знала, как ответить на тот вопрос. Вероятно, нам стоит попробовать быть счастливыми? Или хотя бы нормальными. — Что ещё за ерунда? — он только сильнее нахмурился, напрягся. Каждое её предложение он воспринимает в штыки. Всё ещё не доверяет. Всё ещё не может. — О боже, да брось, — закатила глаза Эва и улыбнулась в предвкушении. Сердце забилось чуть сильнее, а воображение сразу нарисовало картинки того, как они вместе. — Расслабься, Крис. Будет весело, вот увидишь. Только потом она подумала, что, возможно, веселье для него предполагает нечто другое. Алкоголь, много народа, поцелуи с девочками (и, возможно, чуть большее), громкая музыка. Она знала, как это, — сама побывала на таких. Вот только не была уверена, что это ему было нужно на самом деле. Самой ей нужно было совсем другое — уютные посиделки вечером у телевизора, обсуждение бытовых вопросов, споры о невымытой посуде и привычные поцелуи по утрам. Так… примитивно, но тихое счастье ведь гораздо лучше громкого отчаяния и рискованного образа жизни, от которого загнёшься раньше, чем родишь ребёнка. Эва была настоящей домашней девочкой, и она хотела спокойствия. — А школа? — угрюмо спросил Крис, складывая руки на груди и упрямо глядя на Эву. Та только засмеялась. — Дурачок, можно ведь и прогулять один раз! Уж тебя-то точно не назовёшь примерным учеником. Таким образом, было решено пойти в торговый центр. Эва, пока собиралась, совсем не чувствовала себя сонной или ещё что, она едва не подпрыгивала на месте, едва ли не визжала в предвкушении, как ребёнок, и долго подбирала одежду. Наконец, остановилась на розовом свитере и короткой юбке с ботильонами. Собрала волосы в пучок и прикрыла шрамы на ногах толстыми колготками. А потом, глядя в зеркало, едва не расплакалась. Собственное отражение показалось ей слишком взрослым, слишком взволнованным. Девушка в зеркале не была Эвой, которую она знала, — она была определённо старше и… красивее. В серых больших глазах, которые были сейчас невероятно выразительны и темны, светилось что-то незнакомое, такое, словно девушка знала что-то, что было неизвестно никому. Её щёки взволнованно алели, больше не бледные, а искусанные губы чуть дрожали, приобретя вишнёвый оттенок и слегка припухнув от утренних поцелуев. Рыжие пушистые локоны выбивались из пучка и обрамляли лицо, падали на тонкую шею. Было в этом трепетное, загадочное, в этом тонком девичьем теле. Она снова скинула в весе, и это было видно по острым коленкам, худым запястьям и выделяющимся скулам. Раньше вот так собираться с родителями на совместные вылазки было чем-то привычным. Её мать прихорашивалась, а Эва надевала что попало и нетерпеливо ждала, когда же они поедут вместе в кафе или в зоопарк. Теперь её семьёй был Крис. Теперь она прихорашивалась. Все мы взрослеем, верно? Всё меняется слишком стремительно. Иногда Эва ненавидела своё взросление. Но в то утро она обожала его, чувствуя сладкую, терпкую грусть. Крис уже ждал её на улице. И, увидев его, Эва обомлела. Она совсем не ожидала встретить его на крыльце с сигаретой в зубах, дымя на всю улицу. Она едва не задохнулась от дешёвого табачного дыма. Крис смотрел на неё почти с вызовом, но усмешка у него была усталая. — Ты можешь собираться чуть быстрее? — раздражённо спросил он, выдыхая дым так, словно это было нечто для него привычным. А Эва была просто в шоке. — Ты куришь? Взгляд «ты что, слепая?». Эва поджала губы, отвела глаза, чувствуя, как настроение стремительно портится. Почему он такой глупый? Когда же он поймёт? Желание наподдать ему по бледным щекам возросла в геометрической прогрессии. Эва выдохнула облачко пара от мороза. Погода стояла отличная — улицу пригревало солнышко, что заставляло снег искриться, но совершенно не грело. — Ты что, не понимаешь? Господи, Крис… Ты просто… — Я сейчас не в настроении слушать твои нотации, так что заткнулась и пошла. Эва поперхнулась возмущением. Она колко посмотрела на него, выдвинув подбородок. Он же… он не смотрел на неё, но тихо усмехался, глядя на грязный снег под ногами. Злость только быстрее разлилась по жилам, и вот Эва уже тяжело вдыхала и выдыхала носом. Глупый, неразумный, упрямый ребёнок. Она резко выхватила у него сигарету из рук, впервые настолько ловко, а затем обхватила губами фильтр. Молниеносно, пока он не успел одуматься. Попыталась втянуть в себя дым — неумело, слишком много заглотив в себя никотина и тут же поперхнувшись так, что на глазах от кашля слёзы выступили. Это было настолько ужасно, что её затошнило. И что он в этом находит? Теперь её очередь смотреть на него с вызовом. — Ты что делаешь, ебанутая? — с его яростным вскриком сигарета вылетела из её рук и полетела на землю, тут же раздавленная его ботинком. Он смотрел на неё с такой злостью, что она бы обязательно отпрянула, если бы не злилась также. Его челюсти были плотно сжаты, а взгляд так и вопрошал: «Ты этого добивалась, да, соплячка?». — Дура. Это слово он выплюнул, почти смешав её с грязью, а затем пошёл первый, держа спину идеально прямой и не оглядываясь. Так быстро передвигая своими длинными ногами, чеканя сапогами каждый размашистый шаг, что ей точно за ним было не успеть. А она и не хотела. Только стояла растерянно и глотала слёзы, глядя на свои ботильоны. (Она же только заботится о нём). * * * Всю дорогу он шагал впереди, лишь иногда останавливался, чтобы она подсеменила к нему на своих тонких ножках. Она запыхалась, покраснев, но совсем не жалела о своей выходке и молчала также упрямо, как и он. Лишь в торговом центре они объединились. Оказавшись в огромном здании, Эва тут же как-то растерялась от обилия людей, снующих тут даже в будний день. От обилия прилавков, товаров, вывесок, рекламных щитов и листовок, что ей совали в руки, — всего. Она была здесь так давно, что давно подзабыла, как это, плыть в такой огромной безжалостной равнодушной толпе и не теряться. И потому в ослеплении, в порыве испуга и робости крепко, почти до боли стиснула руку Криса в своей, как обычно, холодную. И он, забыв о ссоре, тут же всё поняв (наверное, её понимание его действовало и в другую сторону), сжал ладонь в ответ. Чуть погладил костяшки пальцев. Она посмотрела на его профиль. Крис на неё не смотрел, упрямо глядел прямо перед собой, но руку Эвы держал в своей. Они обосновались в маленьком кафе на втором этаже. Очаровательные маленькие столики, клубничное мороженое в хрустальном стаканчике, пуфики вместо стульев и добрые официанты. Они сели прямо у окна. Вроде бы всё, что хотела Эва, вот только это слегка расходилось с её представлением об их веселье. Они сидели молча, ковыряясь в мороженом, которое казалось пресным, и Эва кисло наблюдала за проезжающими машинами за окном. Она чувствовала беспомощность Криса, вот только что бы он не порывался сказать, всё было не так. Настроение было безнадёжно испорчено. После нескольких секунд очередного молчания Эва, со звоном положив маленькую ложку в стаканчик, вздохнула обречённо и тоскливо посмотрела на Криса, жалобно попросила: — Насмеши меня. Мне грустно. Она чувствовала себя капризным ребёнком, но было очень грустно. И Крис это увидел. Он начал рассказывать какую-то свою историю, покорившись ей, глядя каким-то… растроганным и чуть снисходительным, как на любимого ребёнка, взглядом. Он рассказывал смешно. Возможно, сама история не была забавной, но сама подача от Криса была превосходной. Он не корчил рожи, но каждый его комментарий был столь остроумен, каждое его слово звучало почему так смешно, что Эва тут же начала ухахатываться. Он щедро сдабривал историю матом, но Эва не жаловалась, успев привыкнуть к этой его привычке. А ещё Крис кидал на неё взгляды. Такие… Эва вряд ли бы смогла объяснить. Они были украдкой, пока она не замечает (но она всё равно видела краем глаза, пока она смеялась в потолок, прикрывая рот ладонью). Словно он убеждался, что ей смешно. — А ты умеешь быть обаятельным, когда захочешь, — отсмеявшись, заметила Эва. И мороженое вдруг показалось вкусным, воздушным, прямо как в детстве. И сама она вдруг показалась себе счастливой. От этого было спокойно. От этого дурманилось. Было легко и хотелось ещё, хотелось продлить. — Теперь ты что-нибудь расскажи, — а сам чуть улыбается, глядя на неё с любопытством. Эва трындела так много, что сама не знала, что на неё нашло. Она никогда не отличалась болтливостью, но тогда почему-то хотелось поделиться с ним всем тем, что у неё есть в душе счастливого, хорошего, отчего замирает сердце и хотелось петь и танцевать. Она хранила эти моменты из детства бережно, только изредка вспоминая их и греясь теплом чего-то родного. Она часто замечала, что, если сказать что-то, что ты лелеешь у себя внутри, оно становится вдруг не таким. Оно перестаёт иметь значение, когда люди относятся к этому с пренебрежением. И сразу такое гадкое чувство разочарования внутри… Тогда она не боялась, что Крис поймёт её не так. И оказалась права — он глядел так внимательно, слушал с такой внимательностью, с которой поглощал её речь, словно боялся что-нибудь пропустить. И улыбался так тепло, так… именно так, как в её мечтах. Она, кажется, начинала понимать, зачем нужны соулмейты. Они решили прогуляться. Эва, увидев огромную карусель, тут же взвизгнула от радости. Её глаза тут же загорелись, и Крис немедля оплатил ей это приключение. Она села на маленькую лошадку, без труда поместившись в ней, с таким трепетом погладив гриву, что дыхание застряло где-то в рёбрах. Она когда-то давно любила на них визжать от восторга, отпуская руки, пока крутится-крутится-крутится. И она крутилась, забыв обо всём. Она не кричала снаружи, нет, только внутри. Но её захлёстывало такое бесконечное ощущение счастья, что хотелось закрыть глаза и лететь-лететь-лететь. А запах чего-то сладкого, нежного, в воздухе почему-то напоминал о запах сладкой ваты, который ей отец покупал раньше на площади. А затем… затем случилось что-то. Оно было почти незаметным, но Эва, на секунду открыв глаза, сразу заприметила это, тут же перестав дышать, но уже по другой причине. Она плохо разглядела… но в толпе она увидела Криса в чёрной толстовке, окружённого девушками. И тут же упало сердце в предчувствии чего-то плохого — от одной, возможно, галлюцинации. Она отчаянно надеялась на то, что ей показалось. Отчаянно пыталась разглядеть, сумасшедше вертясь, его в окружении этих девиц, и вскоре от карусели, что только что казалась чуть ли не божьим даром, замутило. Закружилась голова, и тут же захотелось слезть. Карусель ей уже ни по возрасту не подходит, ни по размеру. Наконец, когда круги закончились, она слезла в карусели. И зашаталась, схватившись за ограждение, едва не упав. А потом, когда зрение сфокусировалось, всё-таки разглядело. И замерла. Не ошиблась. Не показалось. Он очаровательно беседовал с девицами, как ещё с ней минуту назад, обаятельно улыбаясь, а свою руку… Эва так боялась за ней проследить… руку держал на бедре у одной из этих девушек. Крепко и повелительно. Грязно. Как никогда не трогал её. Но разве она когда-то была против? Это он, он не хотел. Эва закрыла глаза, всё ещё чувствуя тошноту, и стремительно выбежала из торгового центра, захватив куртку с лавочки. Ей отчаянно не хотелось, чтобы он её заметил. (Почемупочемупочему?) Ветер сразу налетел на неё и едва не сбил с ног. Эва ухватилась за поручень, даже не надевая куртку. Она не хотела, но с губ сорвался один-единственный, отчаянный всхлип. Она не плакала, правда нет. Хотелось кричать, выкричать из себя всю ту дурь, что заставляла её быть такой глупой и делать из него другого человека. Хотеть подогнать их отношения под какой-то один шаблон из фильмов про счастливых парочек. Но они ведь по определению не подходят, правда? Она заметила Криса сразу же, едва он выбежал к ней. Не смотря на него, тихо спросила: — Доволен? — Вполне. Неплохой день, по моему мнению. Даже сейчас, даже сейчас он не убирал свой обычный саркастичный тон, видя её. Так какого чёрта он тут делают? Эва закрыла глаза, обнимая себя руками, пытаясь удержать рвущуюся изнутри боль. Она не хотела, чтобы её любовь была эгоистичной, но почему же так саднит в груди, когда он с другими? Она посмотрела на него и спросила (получилось хрипло и уже со знакомым отчаянием): — Зачем? Ты что, не был счастлив? — со мной. Перед глазами так и висела картинка того, как он держал за бедро ту девчонку, что-то заливая ей в уши. А ведь только познакомился с ней! Кажется, Эва только-только начинает познавать всю его суть. И от этого хотелось плакать, кричать, бить его кулаками, хотелось убить эту ужасную судьбу, разорвать их чёртову нить, потому что она не хотела, чтобы её половинка была таким человеком. Она ничего не могла с собой поделать, но в тот момент хотелось только освободиться. — Мне всегда недостаточно, — он издал смешок. Словно выплюнул, с горечью и злобой. А ещё он не мог на неё смотреть, только теребил в руках зажигалку, но стоял прямо. Тоже не застегнул куртку. А Эву вдруг обуяла злость. И от неё на глаза выступили слёзы — от бессилия. Она выкрикнула в сердцах, ударив кулаком по этому чёртову поручню: — Почему, почему ты, чёрт возьми, такой? Почему с тобой нельзя по-нормальному? (Почему все её попытки улетают в никуда?) Почему она всё никак не может до него достучаться? Теперь разозлился уже Крис. Знакомая ярость, только Эву она не пугала. Но она всё равно вздрогнула, когда он к ней приблизился и схватил за локоть, заглядывая в глаза, глядя на неё огненным взглядом и говоря хрипло, почти шепча прямо ей в лицо: — Хочешь узнать, почему я такой? Почему я, блять, такой ублюдок? Тебе показать? Ну окей, если ты так хочешь. Пошли со мной. Познакомлю тебя с моим дорогим человеком. * * * Знакомство состоялось на кладбище. Едва увидев знакомое ограждение, Эва тут же прикрыла рот руками. Её прошибло тёмной догадкой, и снова скрутило так сильно, что дышать было нечем. Крис на неё не смотрел, равнодушно глядя перед собой, а Эва едва не упала в снег, пока они поднимались к пустырю. Он крепко схватил её, спасая от падения, и задержал в своей холодной руке её ладонь чуть дольше, чем нужно. Эва не дышала, чувствуя, как от слёз застилает картинку, как смазываются перед ней тёмные надгробия, фотографии, надписи, кресты. Какая же она дура. — Крис, прости, — она шептала это так тихо, что сама бы не слышала, едва они поднялись к пустырю. Зашли через маленький заборчик к одинокой могилке. Чуть-чуть завывал ветер, и Эве хотелось присоединиться к нему. Из солнечного день как-то незаметно перешёл в серый, по-осеннему тоскливый. На надгробии было написано «Эдвард Шистад. Покойся с миром, прекрасный муж и отец». Крис хотел невесомо погладить пальцами фотографию, но почему-то отдёрнул пальцы. И Эва поняла — это из-за неё. От этого стало только хуже. Она не имеет права чувствовать себя жертвой. — Мама выбрала эту надпись, — он засмеялся. Тихо и едва-едва, нежно. У Эвы чуть сбилось сердце. — Она всегда делала что-то дурацкое, когда дело касалось его. — Прости, — ещё тише сказала Эва. Она боялась к нему прикасаться. — Расскажи о нём. — Что рассказывать? — он пожал плечами. — Его убил соулмейт. Я не особо много помню, но последнее своё время он ходил весь в ранах. Он не восстанавливался так быстро, как раньше, кровопотери его… подкосили. А в один момент он просто умер. Заснул и не проснулся. Знаешь, что он сказал мне до этого: «Я устал». — Крис рассмеялся, только на этот раз не нежно, а словно бы булькающе. Словно задыхался чем-то, а когда он посмотрел на Эву, она отпрянула. В его глазах было какое-то больное сумасшествие… и слёзы. — Я знаю, что он этого хотел. Я не прощу ему этого. Гандон. Он легонько пнул надгробие. Затем сильнее. А затем отвернулся. Эва молча глотала слёзы. А затем… она просто всё поняла. По коже поползли мурашки, и она задрожала от настолько сильного понимания, что слёзы пошли из глаз сами. — Ранишь ты, не ранят тебя, так? Убьёшь ты, не убьют тебя? Ты просто боялся? Он повернулся. Улыбался. По-больному, криво и совсем не счастливо, но он улыбался ей. Возможно, по-нормальному у них и не получится. Потому что они ненормальные. Потому что боятся. — Иногда ты такая умная. Жаль, что всё остальное время непроходимо тупа. Снова попытался отшутиться, скрывая за этим саму суть. И Эва поддалась, засмеявшись сквозь слёзы, хотя хотелось вечно разговаривать-разговаривать-разговаривать о них и о нём. Но он был не готов. Он не хотел. Да и что толку? — Пойдём лучше домой? На этот раз она не побоялась сама взять его за руку. * * * Спокойствие разрушилось слишком быстро. Эва снова не успела ничего понять. Едва придя домой, едва раздевшись, Крис сел на диван и затянулся сигаретой. А Эва ничего не могла поделать — её просто приводило это в ярость. Она пыталась быть спокойной, правда. Но крик как-то слишком быстро прорезался, ничего не оставив за собой, кроме злости. Эве просто нужно было выплеснуть. Её и так тошнило, и без запаха табака. Крис криком начал отвечать тоже. А затем, когда ему это надоело, просто выкрикнул: «Ты душишь меня!» и выбежал из дома. А Эва села на диван на его место и разревелась. Почему она не умеет заботиться, почему всё так получается? Чувство вины накрыло её снова, и она никак не могла избавиться от этого. Быть разумной, быть взрослой больше не хотелось. Хотелось только плакать и жалеть себя, как маленькой девочке, — но вот только она понимала, что снова всё испортила. Когда же она перестанет? Не только у Криса ничего не получается. Шли часы. Его всё не было и не было, пока за окном стремительно темнело. Эва постоянно глядела в окно, чувствуя, как начинают дрожать руки. Почему он не приходит? Где же, где же он? А вдруг он заблудился, вдруг его снова забрала полиция? Когда ждать его стало невыносимо, она схватила его куртку. Нашла дырки. Зашила каждую из них, снова уколовшись — даже на пальцах уже были раны. И она снова поплакала — якобы от боли. А затем нашла в своём кармане радужные таблетки. Эве так сильно хотелось спать, ей было так сильно нужно уснуть, чтобы не чувствовать уже эту боль, что она схватила две и залпом выпила, запив водой. Может, это поможет? Может, это правильно?