Визгливое гитарное соло, о котором никто не просил

По ночному небу лениво ползут облака-тени, изредка посеребрённые светом ночной хозяйки небосвода – Луны. Все небо дышит спокойствием, чего нельзя сказать о земле и людях. Даже если время клонится к полуночи, они все продолжают жить, действовать, двигаться вперед, все никак не желая спать. Словно маленькое капризное дитя, которое ворочается с боку на бок под ласковые касания матери-Луны, которая старается успокоить своего непоседливого ребенка. Не желает спать и бар «Люпин», равно как и его посетители. У каждого свои на то причины – личные и не очень, редкие же исключения просто страдают бессонницей из-за безнадежно сбитого работой или выработавшимися за долгие годы привычками режима. Про двух людей из последней категории и пойдет речь дальше. Старые друзья. Кажется, что они выпивают, как это было когда-то раньше, если не считать гнетущее молчание. Им обоим кажется, что уют этого места улетучился вместе с ним, осталась лишь оболочка и не более того. Все вокруг – декорации на пепелище их некогда крепкой дружбы. Потому что вокруг них не бар, а действительно пепелище из сгоревших воспоминаний, чувств, эмоций, доверия. Только тупая боль в груди (одна на двоих) никак не перегорит, не стихнет. Она затерлась за прошедшие годы, да, но не утихла. Словно кто-то изнутри рвет их органы тупым ножом, а кровь, доходя до горла, сворачивается в густой комок, не позволяющий произнести ни слова. Особенно Анго. Поэтому они пьют молча, смотря друг на друга лишь боковым зрением. Анго кажется, что стоит ему посмотреть на Дадзая в упор – он превратится в какое-нибудь чудище или прежнего жестокого мафиози. Что он попросту убьет его. Сакагучи понимает и принимает то, что Дадзай его винит в смерти Одасаку, пускай и не согласен с этим. Но он также понимает, что его оправдания уйдут в пустоту, если вообще позволят произнести, зазря разбередить их общую рану объяснениями. Анго больно, но не так уж страшно. За многие годы работы он повидал достаточно, чтобы не бояться смерти. Что ей до страха людей? Все равно к ней все придут. Хотя, насчет человека, сидящего справа через место от него, Сакагучи очень сомневается. А вот Осаму… страшно. До такой степени, что он не убирает упавшие на глаза темные волосы и сверлит взглядом поставленный перед ним стакан с виски и причудливой формы льдом взглядом. Ему до сих пор страшно повернуться к Анго и не увидеть Сакуноске. Ему все кажется, что он вернулся в те времена, когда был еще подростком, когда их троица была неразлучна, когда он любил пить виски, несмотря на терпкость и горечь. Будто они с Анго поссорились из-за пустяка снова, а Сакуноске их разнял и специально сел между ними, а не как обычно. Осаму кажется, что вот-вот зазвучит его голос, который их помирит. А если он повернется – все вокруг рухнет. Равно, как и его внутренний мир, что держится одним лишь чудом и бинтами на коже. Анго понимает Дадзая без слов и жалеет. Жалеет этого человека, который не хочет окончательно, рывком содрать «пластырь с раны», дать ей окончательно зажить и пойти дальше. Они очень разные. Но они все равно каждый год собираются здесь и пьют виски. Молча.