Кофейку?

Не кладите в кофе прошлых воспоминаний. Лучше добавьте в него сахар будущих надежд. Автор неизвестен.

Хосок обожает старые черно-белые фильмы, латиноамериканскую музыку, выдуманные языки (как дотракийский), декоративных черепашек, Новую Зеландию («Там же проходили съемки «Властелина колец», Чимин!»), народные промыслы и творчество Омара Хайяма. У него довольно необычная походка, свой способ перемещения в пространстве: этакое своеобразное перетекание с места на место, напоминающее замедленный танец. Еще Хосок отличается яркой, бьющей наотмашь энергетикой — всегда подвижный, юркий, как хорек. Если бы Чимин был знаком с ним менее продолжительное время, то наверняка бы посчитал, что тот плотно сидит на стимуляторах. Сегодня на Хосоке классическая рубашка с рукавами три четверти, открывающая вид на подкаченные руки, — клиенткам нравится. Правое запястье окольцовано несколькими рядами пестрых фенечек, а выкрашенные в темно-красный волосы вспыхивают отблесками рубинового. Достав из буфета коробку, доверху наполненную крышками для напитков со взбитыми сливками, Чимин ставит ее поближе, чтобы была под рукой, после чего переводит взгляд на широкое, от пола до потолка окно, прикрытое тонкой газовой занавеской. Утром светило солнце, но к полудню его загородила плотная завеса грозовых туч, и уже в обед зарядил мелкий дождь, вскоре превратившийся в ливень, который смыл с города все яркие краски, оставив лишь влажную серость асфальта и безликую вереницу офисных высоток. — Эй, Чим-Чим, а ты знал, что у самки пятнистой гиены есть пенис? Небольшое дополнение: Хосок обладает поистине удивительной способностью находить несуразные, порой шокирующие факты (преимущественно о флоре и фауне), коими очень любит поделиться с другими. Вне зависимости от их желания. Как долго длится оргазм у свиньи? Сколько лет понадобится улитке, чтобы обойти Землю? Каков размер детородного органа у кита? И все в подобном духе. — Нет, но предпочел бы и дальше оставаться в неведении. Теперь же эта информация не скоро покинет мой мозг. Премного благодарен. — Всегда пожалуйста. Пользуясь дарованной погодой передышкой, Чимин позволяет мыслям вяло перекатываться в голове («Не думать о гениталиях гиен, не думать о гениталиях гиен, не думать…»). Облокотившись о столешницу, он в течение нескольких минут наблюдает за Хосоком, который с важным видом копается в телефоне. Небось, ищет новую порцию «А вы знали, что.?». Ску-у-у-ука. Хоть волком вой. А ведь раньше мгновения тишины и спокойствия воспринимались за божью благодать. Два года назад, только переехав из Пусана в Сеул, Чимин был сражен шумом и суетой, царившей в городе. Ему казалось, что горячечный пульс мегаполиса должен по идее зарядить и его, ускоряя кровоток. На деле же произошло ровным счетом наоборот: Сеул парализовал Чимина. Первое время не хотелось делать абсолютно ничего, он жил как в тумане, переползая из одного дня в другой. Еда, сон, учеба, попытки свести концы с концами. Как ни странно, это был в каком-то смысле приятный паралич, укутывающий подобно тяжелому лоскутному пледу, который мать накидывала поверх одеяла, когда Чимин болел. Но постепенно былой самоконтроль, прежде вызывавший чувство гордости, начал раздражать. Всю свою жизнь Чимин расслаблялся лишь настолько, насколько сам позволял себе расслабиться. И с этим срочно надо было что-то делать. Возможно, причина крылась в городе, а может всему виной глоток свободы, который он вкусил, вырвавшись из-под родительского крыла. Как бы то ни было, внезапно до Чимина дошло, что вся его прошлая жизнь состояла из четкого соблюдения установленных отцом правил, попыток соответствовать близкому окружению и зубоскальства перед незнакомцами. В свете этого открытия переезд оказался способом разорвать порочный круг, а последующий поиск работы — инструментом, с помощью которого этого можно было добиться. Сладкое слово «независимость» маячило на горизонте, призывно повиливая бедрами, и Чимин, в тайне от родителей перешедший на заочное отделение, как оголтелый зачитывался объявлениями по трудоустройству, мотаясь с одного конца Сеула в другой. Спустя неделю, он уже стоял за барной стойкой в «Wake Cup Cafe», с головой окунувшись в ежедневный калейдоскоп лиц и новых эмоций, громких разговоров и широких улыбок. Кофеин и сахар за деньги. Три субстанции, облегчающие потерю самоконтроля. Там Чимин нажил себе первого врага. Им стал квадратный металлический контейнер, врезанный в столешницу, с резиновой перекладиной посередине для вышибания использованного кофе из порта для фильтра. Каждый удар выбивал идеальную дымящуюся шайбу. Попытки Чимина ее добыть поначалу заканчивались одинаково: предсказуемым рикошетом, упавшим на пол фильтром и фонтаном горячей кофейной гущи, которая несколько раз больно обжигала кожу на руках. Прежде чем он научился с ним управляться, Сокджин отходил на безопасное расстояние и едва заметно группировался. Там же Чимин завел себе первых настоящих друзей. От Тэхёна он перенял не только энтузиазм и очаровательную непосредственность в выражении мыслей и чувств, но и лихорадку жизни — желание получать от каждого мгновения по максимуму. Или это тэхёновский жар и легкое сумасшествие, разбавленное щепоткой дзен-буддизма, разбудили собственный штамм данного вируса, доселе мирно спавшего, как временно потухший вулкан. Хосок, попеременно их подменявший, вселил в него вальяжную невозмутимость и умение находить позитивную сторону в любой, даже самой дерьмовой ситуации. Ну и, безусловно, помог расширить кругозор. Хотя на последнем Чимин и не настаивал. Осоловело моргнув, он в буквальном смысле в мгновение ока, то есть за время скольжения изнанки века по глазному яблоку, видит прожитые до сегодняшнего момента дни, как быстро сменяющиеся кадры в диафильме. — Чим! Хосок обнаруживается стоящим рядом, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Чимин напрягается, ожидая очередную дозу познавательных ужастиков, однако этого, к счастью, не происходит. — Хватит дрыхнуть! Такая классная погода, а от тебя веет унынием. Кто-то мог бы подумать, что он иронизирует, но нет. Хосок яро верит, что у природы нет плохой погоды, поэтому радуется каждому ее настроению: гневно-ураганному, меланхолично-дождливому, солнечно-приподнятому. Его спокойный, философский взгляд на жизнь восхищает Чимина, за него он даже готов простить Хосоку не совсем безобидное увлечение «фактологией». — Ничего подобного. Я просто не выспался. — О, так ты поэтому все время смотришь на часы? Ждешь окончания смены? Хосок невинно хлопает ресницами, выводя указательным пальцем циклические круги по лакированному дереву. Чимин пропускает его вопрос мимо ушей, старательно делая вид, будто не расслышал. Не умеет он все-таки выбирать друзей: каждый так и норовит сунуть свой нос куда не следует, чтобы вдохнуть полной грудью терпкий душок романтической драмы. — Да не кисни ты! Будет и на твоей улице хэппи-энд. А пока, может, сделаешь мне кофе? — Хосок доверительно понижает голос, в глазах пляшут задорные огоньки. — По-ирландски.

***

Следующие три дня проходят относительно ровно. Смутное беспокойство, теснившее внутренности, давит посильнее погоды: дождь идет почти без перерыва — мелкий, как кремниевая крошка, холодный, больше похожий на сгустившийся туман. По утрам и днём, до обеда, часто дует пронзительный ветер, неприятно щипающий за щеки. Число посетителей заметно поубавилось, но выручка все равно остается весьма неплохой. — Заказ готов! Чимин с предельной осторожностью размещает на круглом подносе цвета жженных кофейных зерен большую белую кружку с латте, политым ванильным сиропом, и чизкейк с клубничным конфитюром. Хосок быстро прячет телефон в задний карман черных штанов, подхватывает его одной рукой и отплывает в сторону третьего от окна столика, за которым разморенная монотонным стуком дождевых капель сидит молодая девушка. На ней джинсовые шорты с завышенной талией, надетые поверх плотных колготок, и тонкая водолазка. Рядом со стулом — внушительных размеров рюкзак, со спинки свисает шипованная косуха. Двое парней, расположившиеся за соседним столиком, то и дело бросают на нее любопытные взгляды, но подсесть и заговорить так и не решаются, продолжая заговорщически перешептываться. Кофе со льдом, много молока, много сахара. Выбор профана. Чимин радуется, что их впечатлительный босс не присутствовал в зале, когда эта парочка озвучивала заказ. Не глядя на посетителей, смазанных боковым зрением до сплошной, размытой по краям чернильной кляксы, он зачерпывает металлической лопаткой прозрачные кубики льда из специальной морозильной камеры, находящейся под прилавком, рассыпает их по высоким стаканам, после чего нехотя заливает миниатюрные ледники обжигающей лавиной кофе. Маслянисто-черная, словно нефтяное пятно, жидкость, встречаясь со льдом, постепенно светлеет, теряя привычный благородный цвет. Ониксовая крепость превращается в какое-то непонятное бурое убожество. Для Чимина, как для бариста, это равноценно плевку в лицо. — Заказ за четвертый столик! Он снова нагружает поднос, почти брезгливо расставляя стаканы с пародией на кофе, а также керамический кувшинчик с молоком, так как у каждого человека свое понимание слова «много». Хосок выразительно закатывает глаза, тоже возмущенный подобным надругательством над напитком, но тут же нацепляет на лицо широкую улыбку и, подмигнув напоследок, отчаливает от стойки. Оставшись без дела, Чимин утыкается в плазменный экран телевизора, установленного на противоположной стене, по которому транслировались тематические слайды: воздушная капля капучинной пенки, сползающая по кремовому боку дутой чашки, плетенная корзинка аппетитных круассанов, горсть жаренных кофейных зерен в глиняной пиале с закрученными палочками корицы… Картинки мягко всплывали и исчезали, растворяясь друг в друге. Наблюдая за их непрерывным кругом рождения и смерти, Чимин чувствовал себя медитирующим монахом. Но сегодня они не успокаивали, а наоборот раздражали. Откинув упавшую на лоб челку, Чимин оглядывается на плотно закрытую дверь, ведущую в кухню, и обеспокоенно хмурится. Сокджин в последнее время ходит будто сам не свой: часто задумывается, покусывая краешек нижней губы, улыбается реже, а в глазах — вселенская грусть. Он почти не появляется в зале, а если и выходит, бродит подобно привидению, едва ли реагируя на то, что происходит вокруг. Чимин всерьез встревожен, но от всех вопросов по поводу самочувствия, Сокджин отмахивается, наигранно смеясь, говорит, что все в порядке, и просит не волноваться понапрасну, а потом вновь скрывается на кухне, гремя посудой. — Он же говорил не разводить панику, — чеканит на ухо Хосок и светит улыбкой, когда Чимин дергается, испуганно шарахаясь назад. — Я и не развожу. Просто… Это на него не похоже. Никогда не видел хёна таким подавленным. И хватит подкрадываться ко мне исподтишка! — Не моя вина, что ты такой нервный, — Хосок открывает рот, намереваясь сказать что-то еще, но его прерывает звонкая трель колокольчика. Они синхронно поворачивают головы в сторону входной двери, которая открывается очень медленно, даже нерешительно. Из-за нее выступает высокий молодой человек неопределенного возраста: то ли не по годам взрослый юноша, то ли моложавый мужчина. С мокрых волос, пепельно-серых, как потемневшее от времени серебро, срываются тяжелые капли. Падая на кожаную куртку, которая выглядит поношенной и, кажется, ему велика, они объединяются в тонкие струйки и стекают вниз, разбиваясь о пол. Он подходит к стойке, неловко озираясь, будто забрел по ошибке и теперь ищет способ незаметно покинуть помещение. Странный тип. — Добрый день! Чего желаете? — Чимин лучезарно улыбается, продолжая внимательно разглядывать необычного посетителя. — Управляющий здесь? Ух, ты! Вот это голос. Чимин даже теряется, сраженный глубоким баритоном, а когда прозвучавший вопрос затрагивает нужные рецепторы, запуская мыслительный процесс, удивленно приподнимает брови. — Да, он на кухне. — Мне бы хотелось… Могу я его увидеть? Незнакомец потирает шею, явно смущенный своей просьбой, и переступает с ноги на ногу. Так, хорошо, вечер, как говорится, перестает быть томным. — Конечно. Как вас представить? Он тянет с ответом, словно взвешивая все за и против. Подбородок при этом забавно выступает вперед, придавая лицу несколько комичный вид. — Намджун. Хосок, до этого молча наблюдавший за незатейливым обменом реплик, издает странный звук — что-то среднее между писком и булькающим кряканьем — и, всплеснув руками, пропадает из вида. Чимин слышит хлопок двери за спиной и громкий крик: «Сокджи-и-и-ин!», а сам судорожно соображает, как быть дальше. — Вы… его друг? — Можно сказать и так. Разговор не клеится. Чимин буквально кожей ощущает разлитую в воздухе неловкость, от которой потеют ладони. Так и не придумав ничего лучше, он робко предлагает Намджуну кофе, на что тот отвечает вежливым отказом. Минуту спустя в зал влетает Сокджин с вафельным полотенцем наперевес. Его глаза распахиваются так широко, что кажется, вылетят из орбит и покатятся по полу прямо к ногам подвисшего Намджуна. Виновник же смотрит не моргая, лицо каменное, только губы дрожат. Сокджин более эмоционален: теребит пальцами ткань, дышит часто, открывает и закрывает рот, каждая лицевая мышца находится в движении, но слов нет, лишь одна густая и плотная, как прессованный песок, тишина. Намджун первым нарушает затянувшееся молчание. — Дождь… — хрипло говорит он. — Дождь… — сипло соглашается Сокджин. Вновь наступает пауза. Чимин чувствует спиной присутствие Хосока, но не в силах обернуться, зачарованный разворачивающейся перед глазами картиной. Он настолько вовлечен в происходящее, что ощущает, как в груди замирает сердце. Это словно оживший кадр из душещипательной дорамы. Хотя нет, гораздо трогательнее, потому что по-настоящему. — Так и будешь молчать? В этот раз инициатором выступает Сокджин. Пальцы с таким усердием мнут полотенце, что оно скоро начнет жалобно трещать поползшими волокнами. — Я не молчу, я думаю. Ты разве не слышишь? В этот день они закрываются раньше обычного. Придя домой, Чимин еще долго не может уснуть, ворочаясь с одного бока на другой, то и дело воскрешая в памяти проникновенные взгляды, брошенные украдкой из-под ресниц, и тихие, но такие счастливые улыбки.