Кофейку?

— Ты много выпил? — Ни капли. Ничего я не пил, кроме кофе и грусти. Эрих Мария Ремарк

Если бы Чимина попросили вкратце описать «Wake Cup Cafe», то он бы сказал следующее: это кусочек Франции в деловой части Сеула. Небольшая, но уютная кофейня, прошитая солнечными лучами, с россыпью кованых столиков и стульев с витыми спинками и мягкими подкладками на сиденьях стала ему вторым домом. Шумная, как вокзал в воскресный полдень, с проносящимися мимо эшелонами мыслей и фраз. Непрерывный круговорот прибытий и отправлений, приветствий, сдобренных улыбками, и умело заминаемых конфликтов. Ничего застывшего, туристического, синтетического. Он любит это место, прикипел к нему всей душой, но иногда даже горячо любимые вещи не спасают от удушливой волны непонятной меланхолии, которая налетала внезапно, сдавливая грудь странным чувством. Боевой настрой Чимина продержался сутки, следующий же день принес с собой катастрофу. В то субботнее утро он приходит первым. Отпирает дверь кофейни и осторожно просачивается внутрь. Едва переступив порог, Чимин чувствует, что что-то не так. Мысленная инвентаризация не выявляет ничего из ряда вон выходящего, поэтому он отмахивается от этого ощущения, снимает куртку и, сладко потянувшись, оббегает темный зал: включает свет, реанимирует электроприборы (эспрессо-машине и кофеварке требуется в среднем 5–7 минут на разогрев). Но неясная тревога не покидает, следует по пятам, зловеще дыша в затылок. Чимин давит необоснованное волнение и выхватывает телефон. Прокрутив плей-лист в телефоне, он выбирает «Billie Jean» Майкла Джексона, нажимает на кнопку проигрывателя, после чего принимается расставлять стулья и сахарницы. Привычная монотонность рабочей рутины не спасает, как и заводной ритм песни. Нервозность продолжает крутить внутренности, и Чимина буквально распирает от желания — нет, потребности — узнать, в чем дело и, наконец, расслабиться. Потому что, когда знаешь наверняка, а не гадаешь, сразу как-то легче, даже если знание это не устраивает тебя совершенно, даже если от него может пошатнуться устоявшаяся картина мира. Он откладывает расстановку выпечки в витрине напоследок, вместо этого решив заварить себе кофе, надеясь, что это поможет вытравить из живота раздражающее покалывание, больше похожее на щекотку. Свистящее пение эспрессо-машины временами перебивает музыку, а струя белого пара, бьющая из отверстия на верхней части прибора, напоминает маленький гейзер. Чимин ловит свое отражение в высоком прямоугольном зеркале, стилизованном под старину, и неуверенно улыбается. О Юнги он старается не вспоминать, но это дается нелегко. Каждый раз при мысли о нем сознание Чимина проделывает путь иголки граммофона по виниловой пластинке. Вроде поначалу все идет хорошо, мелодия ладно струится, лаская слух, как вдруг — незаметная трещинка, мелкая царапина тоньше волоса, и все начинается по новой, с того же места. Игла просто не в силах перескочить музыкальный рубеж, и один и тот же осколок бытия повторяется вновь и вновь. — Ну хватит! Чимин встряхивает головой, возвращаясь в настоящий момент, и наполняет заранее приготовленную чашку стандартной порцией эспрессо. Язык обжигает терпкой горечью, которая быстро растекается по вкусовым рецепторам, вызывая желание прополоскать рот водой, чтобы смыть отслоившуюся от нее кислинку. — В твоей чашке большая доза одиночества. Голос Сокджина проступает постепенно, будто пробиваясь через плотную пелену тумана. Уйдя в себя, Чимин и не заметил, как звякнул колокольчик, поэтому какое-то время ошалело смотрит на мужчину, пытаясь осмыслить сказанное. Ему требуется несколько минут, чтобы переварить информацию, заключенную в одном предложении. Он приподнимает подбородок. Ответ вертится на кончике языка, такой банальный, режущий слух, что Чимин плотнее стискивает челюсти, издавая неопределенный хмык. — Знаешь, что для меня значит кофе? Сокджин сокращает расстояние, доверительно заглядывая в глаза. — Лучший легальный наркотик? — Чимин предпринимает неловкую попытку пошутить и радуется, увидев тень улыбки на чужих губах. — Да, но не совсем. Для меня кофе как жизнь: сначала терпко, потом сладко и легко, и так до новой чашки. Бесконечный круговорот приторности и горечи, взлетов и падений. — А ты, оказывается, большой романтик, хён. Надеюсь, Намджун знает, как сильно ему повезло с тобой. — Теперь знает. Лицо Сокджина преображается, озаряясь мягким светом, Чимин же плотнее обхватывает пальцами чашку, чувствуя, как проваливается вниз. Со всех сторон стремительно надвигаются, вырастая вверх, белые керамические стены. Навстречу, с каждой секундой увеличиваясь в размерах, летит круглое дно, покрытое рыхлым слоем кофейной гущи, и Чимин падает в самую середину топкого болота из молотых зерен. Глупо. Наивно. Так по-детски легкомысленно, что признаться стыдно. Но тем не менее правдиво. Болезненно реалистично. — Не переживай, Чимин-и, — Сокджин ласково треплет его по волосам, пропуская золотистые пряди сквозь пальцы. — Все непременно наладится. В ответ он молча наклоняется вперед и, сжимаясь на глазах, складывается в объятие. Нос утыкается в острую ключицу, скрытую теплым, по-домашнему уютным свитером. Чимин хнычет, сам не до конца понимая, что именно оплакивает: свое одиночество, вскрытое и подсвеченное отблесками чужого счастья, или едва успевшую зародиться и расцвести влюбленность, втоптанную безжалостной ногой в асфальт.

***

Чимин вымывает, трет и полирует, высунув от усердия кончик ярко-розового языка. С момента предрассветной истерики он благополучно переживает все четыре наплыва посетителей. Смутное беспокойство никуда не делось, хоть и сузилось до размеров крохотной точки, легким покалыванием напоминавшей о себе. Надо отдать должное Сокджину с Тэхёном, которые попеременно отвлекали его от грустных мыслей, за что Чимин в глубине души был им очень благодарен. Он настолько погружается в процесс уборки, что от его присутствия в зале остается лишь телесная оболочка, мысли же парят где-то далеко, за пределами стратосферы. Дверной колокольчик, очнувшись от вечерней дремы, вновь оживляется, возвещая о своем пробуждении. Чимин отмечает это как-то вскользь, продолжая прочищать фильтр эспрессо-машины, и, не поднимая головы, сухо выкрикивает: — Закрыто! — Может, есть возможность договориться? Голос. Его Чимин узнает из тысячи. Эту совершенно особенную интонацию: слова будто перекатываются во рту, с мягким шипением выползая наружу, — невозможно ни с кем спутать. Чимин нервно сглатывает, дрожащими руками помещая фильтр на положенное место, и медленно, будто в замедленной съемке, поворачивается, почти тут же упираясь взглядом в до боли знакомое лицо. Юнги широко улыбается, обнажая десна. Серые джинсы, свободно болтающиеся на худых ногах, и черный удлиненный свитшот — такой земной и одновременно не вписывающийся в этот мир. Чимин только сейчас со всей отчетливостью понимает, как глупы и самонадеянны были его фантазии. Однако, он не может не признать, что Юнги все еще его привлекает. Чимин знает, это ненормально, и как-то отстраненно размышляет, сможет ли его карьера бариста покрыть затраты на психотерапию, в которой он определенно нуждается. — Я уезжал из страны по делам фирмы. Только вернулся. Странно, но звучит так, будто Юнги… оправдывается? Чимин всматривается внимательнее. Мужчина безупречно владел собой, не выказывая ни малейших признаков волнения. И именно совершенное спокойствие выдавало его с головой. Наверное, выражение лица Чимина показалось ему странным, потому что Юнги следом спрашивает: — Все в порядке? Ты себя хорошо чувствуешь? Из кухни доносится звон посуды, словно кто-то уронил что-то металлическое. И на фоне этих приземлённых, обыденных звуков Юнги кажется ещё более эфемерным, похожим на тень или горячечное видение. — Чимин..? Одно слово, вкрадчивый голос, мягкие интонации, но сколько чувств они пробуждают. Раньше любовные дорамы воспринимались Чимином как глупое нагромождение нелепиц — возвышенная ложь, политая клубничным сиропом. Реплики героев звучали неестественно, надуманно. Что это вообще за диалог, если двое только зовут друг друга и томно вздыхают? Однако теперь ему открылось не доступное раньше удовольствие: слушать, как чужие губы ласкают его имя, перекатывая на языке, словно мятный леденец, одновременно приторный и жгучий. Когда Юнги вновь не получает ответ, встречая гробовое молчание, он вскидывает руку, потянувшись к лицу Чимина, словно хотел проверить температуру: мало ли у человека жар, вот он и безбожно тупит, растеряв весь словарный запас. Бледные пальцы касаются лба, даря ощущение приятной прохлады. Чимин вздрагивает, отступая назад. Накатывает внезапное головокружение, которое не имело никакого отношения к физической усталости. — Извини, у меня наверно холодные руки? Юнги неловко одергивает свитшот, выглядя непозволительно мило в своем смущении. — Нет, они идеальны! — ляпает Чимин, понимая, что сказал, лишь когда по губам Юнги расползается кривая ухмылка. — Полагаю, с меня теперь ответное признание? Чтобы уровнять позиции, — он лукаво щурится, пока Чимин стоически борется с желанием провалиться от стыда под землю. — Знаешь, мне очень не хватало твоего кофе в Японии. Они делают его совершенно неправильно... не так, как получается у тебя. Чимин с шумом выдыхает, не веря своим ушам. Юнги хочет сказать, что скучал по нему? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. - А ты не шибко разговорчивый сегодня. Наконец, Чимин отмирает. Если до этого момента он не находил нужных слов, то теперь, наоборот, тонет в длинных, сумбурных рассуждениях, которые атаковали голову в отсутствие Юнги: серьезных, очень важных - что-то о «выборе», «предпочтении», «близости»… Он говорит поспешно, в волнении проглатывая окончания слов, боясь, что его бесцеремонно прервут, поднимут на смех. Но Юнги молчит, слушает внимательно, улыбаясь абсолютно иначе. Это новая улыбка, которую Чимин не имел возможности видеть прежде, и она, безусловно, завораживает. Выдохшись, он облизывает пересохшие губы, старательно избегая его взгляда. - После такого я просто обязан пригласить тебя на ужин, - Юнги хрипло смеется и делает вид, будто крепко задумался, - скажем... Завтра? Ну или в любой другой день, когда тебе будет удобно. - Завтра мне подходит. Просто идеально. - Как мои руки? Юнги игриво подмигивает, продолжая посмеиваться. Чимин же надевает на лицо свою самую солнечную улыбку, надеясь, что на его светлой серебристой коже есть крем от загара.