Кофейку?

Мокко — это меланхолия. Густая и тягучая. Но даже в мокко есть молоко. И сладость, та, которую не найдешь в эспрессо, например. Ее и чувствуешь не сразу, и каждый раз не очень понимаешь, почему заказал именно его. Только потом вспоминаешь, в тот самый момент, когда становится сладко. М. Фрай.

Никакой трагедии нет, просто приближается новый день — еще нерешительно, только начав теснить извивающиеся на стенах и потолке тени. Единственный источник света — слабо тлеющая сигарета. Этим предрассветным утром Юнги проснулся от того, что ему зверски захотелось курить. Он встал с кровати и обнажённым прошел в кухню. Там на столе лежала оставленная прошлым вечером мятая пачка Lucky Strike. Подцепив пальцами белый коробок, он подошел к окну, открыл его, вытряхнул сигарету, чиркнул зажигалкой и с наслаждением затянулся. На календаре воскресение. Юнги ненавидит этот день за то, что ему всегда было одиноко в выходной. Другие люди проводили его с семьёй, любимыми или друзьями, а он всегда был один. В лицо ударяет холодный порыв ветра — отрезвляет, но ненадолго. Горькое послевкусие табака оседает на языке, и Юнги готов поклясться, что слышит тихое шипение, с которым едкий пар разъедает легкие. Однажды он бросит курить только потому, что кто-то очень важный попросит его об этом. Однажды он направит все силы на то, чтобы выглядеть лучше в глазах этого человека, чем есть на самом деле. Однажды сиротливое «я» превратится в «мы». Однажды он, наконец, услышит, что стал чьей-то личной вселенной. А пока… Юнги рассеянно вертит сигарету между пальцами, подносит к губам, делает глубокий вдох. Окружающая темнота не пугает, не заставляет сердце тревожно сжиматься. Когда все вокруг становится чёрным, как-то проще думать и осознавать свою жизнь. В подобные моменты Юнги понимает, отчего людей тянет к выпивке: чувства болезненно обостряются, беспокойство ядовитой змеей обвивает грудь, а время еле ползет. Ночь представляется бесконечной, нездоровые мысли скребутся в голове, и собственное одиночество, усиленное и помноженное на два, кажется безграничным. Ему грустно и страшно. Хочется услышать человеческий голос, взглянуть кому-нибудь в лицо, просто увидеть смазанный человеческий силуэт, ползущий вдоль пустынной улицы. Но одновременно с этим перспектива того, чтобы затеять разговор с кем-то чужим, просто невыносима. Юнги делает очередную затяжку. Внезапно в бессвязный поток мыслей вклинивается услышанная когда-то фраза: «Кофе разогревает утро всего мира». Юнги не помнит, кому принадлежит авторство и где он натолкнулся на данный афоризм, но согласен на все сто. Для него в слове «кофе» сконцентрировано само понятие времени. Для одних оно стремительно, когда приходится, спеша на работу, покупать пластиковый стаканчик в ближайшем кофешопе, а потом торопливо поглощать его содержимое в машине. Для других, наоборот, это возможность никуда не торопиться, а, налив чашечку, смаковать каждый глоток. Юнги же не так давно пристрастился к определенному роду кофе и этой привычке изменять не намерен. Однажды… Он затягивается в последний раз, безжалостно давит окурок в хрустальной пепельнице и, смяв в ладони порядком потрепанную пачку, выбрасывает ее в окно. Сейчас. На душе становится легче, в ней расцветает надежда на новое начало. Ему необходимо вырваться из плена тоскующего мозга, и Юнги знает что, а вернее кто, способен в этом помочь.

***

Чимин стоит на привычном месте за стойкой. Варит, наливает, смешивает. У него волосы цвета спелой пшеницы, вспыхивающие золотистыми искрами в бледно-желтом свете потолочной лампы. Он передает посетителю дымящуюся чашку и тепло улыбается. Юнги нравится эта улыбка — искренняя и открытая, демонстрирующая ослепительно белые зубы со слегка искривленным центральным левым резцом. Но этот незначительный недостаток, на самом деле, нравится ему больше всего. Каждый раз, когда Чимин улыбается, его глаза исчезают, превращаясь в два аккуратных полумесяца, под которыми трогательно розовеют пухлые щеки. Еще Юнги нравится звучание его голоса, очаровательные, по-детски маленькие ладошки, его манера двигаться… Ему нравится весь Чимин, от макушки до пят. И это так волнительно, что он невольно ощущает странное желание спрятать проснувшуюся симпатию к этому ворвавшемуся летним бризом человеку подальше от людской зависти и слепой злости, зажать в кулаке, как кусочек янтаря, случайно найденного среди обкатанных волнами голышей. Хочется приникать к ней, как к морской раковине, хранящей вековой ропот таинственного, никогда не утихающего моря, пытаясь прочитать его ноты и понять чужой, тревожащий душу своей неразгаданностью язык. До окончания смены еще полчаса. Юнги специально пришел пораньше, чтобы спокойно понаблюдать за ним со стороны. И плевать, что это отдает чем-то нездоровым, чем-то напоминающим сталкерство. Он заворожен. Загипнотизирован этим местом и юношей, что там работает. Чимин красив, но это в нем не главное. Люди часто думают, что способны на сильные чувства по отношению друг к другу, но на самом деле просто лгут сами себе. Нельзя считать любовью симпатию лишь к внешней оболочке. Любят душу и не за что-то, а вопреки. К сожалению, немногие это понимают. Мир изменился. Инстаграм и Фейсбук. Твиттер и Нейвер. Люди боготворят внешность друг друга, вкладывая все время и силы, чтобы не выбыть из негласной гонки совершенства. Они стали слишком поверхностны. Люди-пустышки, люди-однодневки, вспыхивающие и угасающие, как звезды на небосводе. В Чимине же есть нечто особенное, внутреннее сияние, которое подсвечивает его изнутри. И именно это делает его невыразимо прекрасным. В каждом его слове — все то, что с Юнги уже случилось, в каждом взгляде — то, что еще может случиться. Заметив, что начинает привлекать к себе ненужное внимание со стороны прохожих, Юнги заполняет легкие до отказа, втягивая носом прохладный, пропитанный запахом палой листвы воздух, и толкает рукой дверь. Чимин замечает его сразу, будто чувствовал, кто переступит порог в следующую секунду, — смотрит так, словно ждал уже очень давно. Но, когда Юнги оказывается рядом, говорит совершенно обратное. — Я думал, у меня будет время заехать домой и переодеться. Привет, — и снова эта улыбка, но уже приправленная чем-то игривым и ласковым, что отличает ее от тех, которые он дарит другим. Радость приходит из ниоткуда, огромная и мягкая, как промоутер в костюме плюшевого медведя, раздающий рекламные листовки в гипермаркете. — Мне все равно, что на тебе надето. Гораздо важнее ты сам. Привет. Чимин сосредоточенно изучает его несколько секунд, совершенно не мигая, и Юнги, занервничав, отводит взгляд. Это, наверно, первый раз, когда-то кто-то действует на него столь смущающе. — Звучит очень поэтично. Могу я угостить тебя кофе? Мы закрываемся совсем скоро, но мне нужно немного времени, чтобы привести себя в более менее сносный вид. Только на этот раз я приготовлю что-нибудь на мой вкус. Юнги лишь коротко кивает, и Чимин принимается творить свое колдовство. Когда, спустя пять минут перед ним оказывается огромное белое облако в высоком стеклянном стакане, отдающее корицей и миндалем, с мелкой шоколадной присыпкой поверх взбитых сливок, он скептично выгибает бровь и переводит взгляд на гордого творца. — Это что? — «Ванильный соблазн», — Чимин разве что не светится от удовольствия. — Больше похоже на ночной кошмар диабетика. — Ну и не пей, раз не нравится! Они одновременно тянутся к напитку — Чимин с обиженно-негодующим выражением, Юнги с виноватым, но твердо намеренный отстоять право на свою порцию соблазна — и случайно соприкасаются кончиками пальцев. Чимин пораженно замирает, смотрит испуганно, будто его поймали на недостойном занятии, Юнги же и вовсе перестает дышать. Это их первый момент близости, и ему хочется насладиться им сполна. Смелея, он продвигает руку вперед, мягко оглаживая фаланги, — ему нужно больше, чем случайное прикосновение, он должен удостовериться, что Чимин абсолютно реален. Губы нерешительно размыкаются, Юнги тянет спросить: «Ты тоже это чувствуешь?», но он молчит, потому что видит, как покраснели его щеки. Чимин первым приходит в себя, прочищает горло и делает небольшой шаг назад, отнимая руку, тем самым разрушая их мимолетную связь. — Я выпью, — хрипло произносит Юнги, освобожденный пространством, что юноша вновь создал между ними. Теперь черед Чимина сдержанно кивнуть и смущенно опустить глаза. Кто бы мог поверить: не прошло и десяти минут, а Юнги уже сражен. Что же будет, когда начнется само свидание?