Кофейку?

Айриш, кофе по-ирландски… страсть. Где-то там, на самом дне, обжигающий алкоголь. Можно перемешать, тогда он практически не чувствуется, если кофе приготовлен правильно, конечно. Но он там все равно есть, и все равно неизбежно пьянеешь. М. Фрай.

— Timshel? Я правильно произнесла? Что это вообще значит? Сокджин стискивает челюсти и впивается пальцами в мягкую обивку косметического стола с такой силой, что руку сводит судорогой. Наюн уже больше получаса восторженно тарахтит, но он не слышит и половины ее монологов, а другую половину и вовсе не способен воспринимать, целиком сосредоточившись на своих ощущениях: кожу будто вспарывают микроскопическими скальпелями, медленно свежуя миллиметр за миллиметром. — Что? Сокджин облизывает пересохшие губы, молясь про себя, чтобы этот кошмар побыстрее закончился. — Надпись, Джин-и. Откуда ты её выкопал? Трескучее жужжание тату-машинки забивается в уши, а оттуда проникает в голову, вытесняя мысли о повседневных хлопотах и бесконечный поток вопросов, которые в ней царили столько, сколько он себя помнит. — Это отсылка к роману Джона Стейнбека. Сокджин сдавленно шипит, когда игла проходится по особо чувствительному участку кожи (или, что более вероятно, пробила ему кость). — Который называется… — тем временем подсказывает Наюн, абсолютно не смущенная мученическим выражением на его лице. Сокджин вообще-то взял ее с собой не просто так, а поддержки ради. Все его познания в области болевых ощущений ограничивались преимущественно эмоциональным аспектом. Поэтому было бы неплохо иметь рядом того, кто сможет в нужный момент оказать психологическое содействие. Так рассуждал Сокджин, но на деле все обернулось иначе. Наюн болтала без умолку, передавая все ходившие по университету сплетни, а когда те закончились, взялась за любимую свою тему — обсуждение знаменитостей. Порой он искренне не понимал, почему с ней дружит. Новая вспышка боли громкой петардой взрывается в мозгу, и Сокджину кажется, что он получил легкую контузию, одновременно с этим грудь начинает жечь огнём, да так сильно, словно вместо успокаивающего геля мастер нанес на кожу жидкость из перцового баллончика. Кого он обманывает? Чувствительный участок… Его тело — один сплошной сгусток чувствительности. — «К востоку от рая», — насилу выдавливает из себя Сокджин, мысленно выкрикивая все услышанные когда-либо ругательства. Он не думал, что набивать татуировку будет ТАК больно. Как люди могут идти на это повторно? Ни за какие деньги мира его отныне не заманишь в подобное место! — Это мало о чем мне говорит, — Наюн дует губы, принимаясь деловито разглядывать свой маникюр. Девушка устроилась неподалеку, почти утонув в высоком кожаном кресле. Ее ноги едва доставали до пола, пребывая по большей части в воздухе, поэтому она то и дело болтала ими из стороны в сторону, как огромным маятником. — Еврейское слово, переводится «ты можешь», — на одном дыхании произносит Сокджин. — Символизирует то, что у человека всегда есть право на выбор. Пользуясь короткой паузой, пока мастер прочищает иглу от краски, он бросает тоскливый взгляд на круглый циферблат настенных часов и горестно стонет: минутная стрелка едва сдвинулась с места. — Неужели? Это что твоя попытка бунта? Мне жаль тебя разочаровать, но отец не оценит. Наюн насмешливо выгибает бровь и, вскочив с кресла, принимается кружить по студии. Тонкий шифоновый сарафан повторяет каждое движение ее тела, мягко обрисовывая плавные контуры девичьей фигуры, а темные кудряшки задорно подпрыгивают, стоит ей качнуть головой. Сокджин наблюдает за ней несколько секунд, прежде чем сказать: — Ему и не нужно. В этом году я выпускаюсь и… — Это ровным счетом ничего не значит. Сам же знаешь. У него расписана вся твоя дальнейшая жизнь, включая перерывы на сон, еду и справление естественной нужды. Бьюсь об заклад, он уже нашел тебе будущую жену. Предпочитаешь добить его сразу, пока он не отойдет от новости про татуировку, или дождешься свадьбы, чтобы сделать официальный каминг-аут? Наюн останавливается в изголовье стола, с любопытством глядя на него сверху. Сокджин рассматривает ее красивое лицо, вдыхает сладковатый аромат духов и думает, что они могли бы стать очень эффектной парой. В университете и так считают, что они встречаются, даже его родители пару раз задавали щекотливые вопросы на данную тему. И если бы он в действительности испытывал интерес к девушкам, то наверно сделал бы все, чтобы эти слухи превратились в реальность. — Я похож на самоубийцу? В мои ближайшие планы входит успешная сдача выпускных экзаменов, после чего я буду делать то, что хочется мне, а не моему отцу. Сокджин часто представлял, как вырвется из душного кокона родительской опеки и отправится в большой мир, где не будет места наставлениям властного отца, болезненному чувству вины, на котором умело спекулирует мать, пустословию и зубоскальству перед «друзьями» семьи. В мир, где ему придется рассчитывать лишь на себя и жить — ярко, вкусно, по-настоящему, а не влачить безрадостное существование, выполняя роль бездумной марионетки. Свобода. Сердце Сокджина взволнованно трепещет. Он готов поклясться, что ощущает сладость этого слова, вновь и вновь перекатывая его на языке. Скоро все изменится. На этот раз у него есть план. Или что-то вроде того. — Ты о своей мечте открыть кофейню? Боже, Джин-и, даже я считаю, что это не самая лучшая идея, но… Как твоя подруга и девушка, с которой ты якобы встречаешься, скажу, что поддержу любое твое начинание. Чанни может дать тебе бесплатную консультацию, если хочешь. Чанни, он же Чанель, — тайный бойфред Наюн. У них почти десятилетняя разница в возрасте, а еще любовь размером с Эйфелеву башню. Она тоже сделала татуировку (довольно быстро и подозрительно безболезненно): «Amantes Amentes» — всего два слова, выведенных изящным витиеватым шрифтом, который в каком-то смысле отражал игривую натуру Наюн. На самом деле, Сокджину не помешало бы взять у нее пару уроков. Годы, проведенные под жесткой муштрой отца, не прошли бесследно: он вырос слишком правильным, склонным тщательно взвешивать каждый свой шаг. В этом свете сумасбродство девушки казалось чем-то волшебным, оно влекло его, как тусклое сияние маяка затерявшуюся в штормовых водах шлюпку. — Готово. Сокджин радуется, как ребенок, когда рычание тату-машинки обрывается и в студии вновь наступает умиротворяющая тишина. Он стоически терпит, пока мастер осторожно протирает травмированное место влажной салфеткой, уничтожая потекшие разводы краски, после чего обеспокоенно спрашивает: — Ну как? Наюн делает вид, будто глубоко задумалась. — Как бы тебе помягче сказать… Смотрится шикарно! — она широко улыбается и хлопает в ладоши, несколько раз подпрыгнув на месте. Сокджин поднимается на ноги, направляясь прямиком к высокому зеркалу на противоположной стене. Пораженно замерев, он рассматривает свое отражение под разными углами. Взгляд внимательно инспектирует покрасневшую от раздражения кожу, чуть пониже левой ключицы, где распустился нежный цветок, сплетенный из непрерывной черной линии. Брызги акварели: светло-синие, фиолетовые, малиново-розовые — стекают по его продолговатым лепесткам, прямо к тонкому стеблю, вдоль которого тянется аккуратное «Timshel». Ему нравится так сильно, что он уже представляет, как тату будет выглядеть, когда полностью заживет. — Спасибо, это прекрасно, — Сокджин поворачивается к мастеру, продолжая ошалело улыбаться. Забавно, но воспоминания о боли уходят на второй план, вытесненные удовлетворением за проделанную работу. Он так горд собой сейчас, что готов разрыдаться от наплыва чувств. — Ты молодец, Джин-и, — заметив его состояние, Наюн подходит ближе и ободряюще поглаживает по спине. — Теперь не жалеешь, что я подбила тебя на это? — Должен признать, в этот раз ты оказалась права. — Скажешь тоже! Я всегда права, — она несильно щипает его за бок и показывает язык. — В универе все попадают, когда узнают, что наш пай-мальчик лишил свою идеальную кожу девственности. — Боже, Наюн, веди себя прилично! Сокджин косится на мастера, сгорая от неловкости, но парню, похоже, нет никакого дела до их разговора, или ему просто хватает такта, чтобы притворяться глухим. На краткий миг Сокджин даже жалеет, что это не так, учитывая все, что успела наплести девушка за то время, пока они здесь находились. — И для заметки: я сделал это для себя, а не для других. Да, он действительно это сделал: набил татуировку, при этом ни разу не заплакал в процессе, не вынес двери студии, спасаясь бегством, еще до того, как мастер успел воткнуть в него иглу. Сокджин, как верно подметила Наюн, держался молодцом. — Конечно, мистер Независимость, — она умело его передразнивает, поднаторев в этом занятии за время их дружбы, и собирается сказать что-то еще, но ее перебивает неожиданно зазвонивший мобильник. По улыбке, которая зажглась на ее лице, стоило только взглянуть на экран, и по изменившемуся поведению Сокджин сразу понимает, что это обожаемый «Чанни». Пока мастер накладывает повязку, попутно зачитывая инструкции по уходу за татуировкой, он наблюдает, как Наюн отходит в сторону, подальше от чужих ушей, как застенчиво теребит ажурную складку на сарафане, как ее алые губы забавно выпячиваются, и она время от времени, что-то тихо отвечает. Сокджин рад за подругу, однако не может не признать, что в глубине души завидует ей. И эта зависть, граничащая с ревностью, колет больнее, чем игла тату-машинки. Он тоже мечтает о ком-то, кто будет стараться сделать его счастливым, кто будет ненавязчиво оберегать, даря ощущение защищенности, словно стоишь за каменной стеной, кто сможет позвонить в три часа ночи и пригласить погулять в парке аттракционов в компании с пузатой бутылкой початого бурбона, кто рассмешит одной лишь шуткой, пусть и неудачной, но сказанной от сердца… И ведь такой человек есть, он не вымысел, не плод горячечного воображения. И он не только способен на все вышеперечисленное, а уже это делает. За маленьким, но таким досадным исключением: он не испытывает к Сокджину того, что чувствует «Чанни» по отношению к Наюн. Между ними ничего нет и вряд ли когда-нибудь будет. И неважно, что ему нравится, когда Сокджин находится рядом, что он привык полагаться на него до такой степени, что установил его номер первым по важности в списке контактов, что в присутствии Сокджина он делается непривычно улыбчивым и теплым, как большая плюшевая коала. Это все совершенно, абсолютно, решительно неважно, потому что он его не хочет. — Земля вызывает мечтателя. Как слышно? Прием! Сокджин расфокусированно моргает, выдавливая слабую улыбку. Перед глазами обнаруживается одухотворенное, не иначе, лицо Наюн, которая энергично размахивает листком с записанными рекомендациями мастера прямо перед его носом. Сокджин окидывает бумагу быстрым взглядом, не пытаясь вникнуть в суть пляшущих на ней слов — все равно через минуту вылетит из головы — и, уличив удобный момент, выхватывает ее из миниатюрной ладошки, поспешно пряча в карман. — Перестать грузиться! Ты опять гробишь все веселье. — А ты на редкость назойливая особа. Но я же с этим смирился. Они покидают студию, продолжая шутливо переругиваться. Игра «Ты такой…/А ты такая…» всегда помогала отвлечься от неприятных мыслей. В какой-то момент Сокджин притягивает девушку к себе и зарывается лицом в пышное облако волос, шепча глухое «спасибо» на ухо. Наюн тихо смеется, обнимая в ответ под ласковое «люблю тебя, дурень». И он знает. Знает, что дурень, но зато любимый.