Кофейку?

Сокджин на самом деле не пьет. Не сказать, чтобы совсем: иногда он все же делает исключение и пропускает бокал другой вина — непременно красного полусладкого — остальное не по его части. В вине есть нечто благородное: богатый букет, распадающийся на отдельные составляющие, терпкая сладость, наполняющая рот, заставляя желать сделать еще один глоток, чтобы полнее прочувствовать вкус, и совершенно особенный, дурманящий аромат. Наюн называет его чертовым педантом, Сокджин же предпочитает более изящную характеристику — придирчивый энофил. Тем не менее, в этот раз он не отказывается от предложенного Наюн пластикового стаканчика и даже не спрашивает, что в нем намешано, просто берет и выпивает залпом, а потом тянется за вторым. Она всегда говорила, что ему понравится. Теперь Сокджин знает наверняка — не нравится, но все равно жадно поглощает третий и просит принести еще. Неизвестная смесь из стаканчика действует на него как-то странно: из памяти начинают пропадать события, которые мозг считал ненужными или малозначимыми. Так он забывает, в какой момент Наюн неожиданно пропадает, оставляя его в одиночестве подпирать стену просторной гостиной. На самом деле, он едва ли заметил бы ее отсутствие, если бы не захотел добавки. Место, в котором Сокджин находится, смутно знакомо, но назвать его сейчас он не может по одной простой причине — не помнит, равно как и то, как вообще здесь оказался. Пол под ногами сотрясается в конвульсиях от ритмичных бухающих звуков, выстреливающих из огромных колонок, размещенных по обе стороны от плазменного телевизора, который занял большую часть стены. С каждой секундой думать становится тяжелее, мысли разбегаются от громогласных битов, как потревоженные светом тараканы. Возможно, это к лучшему, потому что сейчас Сокджину хочется как никогда забыться. Но взгляд то и дело устремляется в дальний угол комнаты, где эффектная брюнетка самым беззастенчивым образом флиртует с Намджуном. Его Намджуном. Сегодня на нем темные драные джинсы, красная рубашка в клетку и черные конверсы. Это сильно отличается от обычных нарядов парня, состоящих преимущественно из спортивных штанов и безразмерных футболок с идиотскими надписями, типа: «Спаси дерево — съешь бобра», «Нормальные люди меня пугают» и все в подобном духе. Он действительно хорошо выглядит. Впрочем, Сокджину не столь важен его внешний вид, как то, что скрывается под покровом плоти. Намджун веселый, умный, совершенно очаровательный в своей неуклюжести и, когда того требуют обстоятельства, умеет быть серьезным. У него есть удивительная способность одним лишь своим словом, взглядом, действием ломать внутренний стержень Сокджина, заставляя одновременно чувствовать головокружительный подъем и разъедающую внутренности пустоту. Это как езда на американских горах: ты резко проваливаешься вниз, едва успевая наполнить воздухом грудь, а рельсы уже устремляются вверх, к еще более устрашающей вершине. Когда развязная девица решает перейти в наступление, Сокджин отворачивается, ощущая болезненную пульсацию в области груди, словно сердечную мышцу сдавило створками лифта. Былое опьянение стремительно тает, вытесненное щемящей тоской, покрывшей голову подобно траурному савану. Он разрывается между потребностью уйти домой как можно скорее, чтобы вдали от любопытных глаз посвятить себя зализыванию ран, и странным, а от того абсурдным желанием остаться. Сокджин и сам не понимает, почему испытывает нужду находиться рядом с тем, кто по независящим от него причинам постоянно причиняет душевную боль. Придерживаться нетрадиционных взглядов уже большая проблема в их консервативном обществе, но когда к ним прибавляется влюбленность в лучшего друга, все становится в разы хуже. Нескладный, угловатый мальчишка в нелепых джинсовых комбинезонах, которого он знает со средней школы. Агрессивный подросток, одолеваемый вышедшими из-под контроля гормонами, с которым ему приходилось не единожды ссориться и мириться. Статный, невероятно притягательный юноша, которого Сокджин не может себе позволить. Они друзья, и ничего больше. Возможно, он бы и попытался что-либо изменить, зайти чуточку дальше, если бы не страх испортить их отношения. Эта дружба необходима Сокджину как ничто другое, она главная его ценность, и потерять ее он не готов. Чувствуя першение в горле, Сокджин решает, что необходимо выпить еще. Отмахиваясь от снующих перед глазами образов, он движется по направлению к кухне, временно превращенной в бар. По пути попадается несколько знакомых лиц, отплясывающих на импровизированном танцполе, сооружённом прямо по центру гостиной. Ему нет до них никакого дела, поэтому Сокджин лишь приветливо машет рукой, когда кто-то выкрикивает его имя, и ускоряет шаг, чтобы не оказаться затянутым в нудный и совершенно неинтересный разговор. Прибыв на место назначения, он без особого энтузиазма разглядывает небольшую компанию ребят столпившихся у кухонной стойки, где в хаотичном порядке были выставлены бутылки со спиртным и содовой. Сокджин обходит ее с другого края, бегло осматривая этикетки, и не сразу замечает, как кто-то становится за его спиной. Теплое дыхание щекочет шею, пуская по коже мурашки. Он напрягается каждой клеточкой тела, намереваясь развернуться и высказать незадачливому шутнику все, что о нем думает, пока в поле зрения не попадает красное пятно в мелкую полоску. Пластиковый стакан жалобно щелкает, когда пальцы сжимаются на нем, сминая бока. Сокджин делает глубокий вдох, стараясь выровнять дыхание, и, как ни в чем не бывало, тянется к ведерку со льдом, но вскинутая рука преграждает путь. Он в растерянности застывает, после чего сдвигается вправо, пытаясь дотянуться до ярко-оранжевого тоника, на который ранее положил глаз, как появляется другая рука, препятствуя дальнейшим действиям. «Хватит! Пожалуйста, не надо…». В своих фантазиях Сокджин гораздо смелее, чем в реальности. Прямо сейчас он мог бы сделать нечто такое, на что никогда бы не решился, даже будучи пьяным в стельку. Мог бы пойти на ответную провокацию только ради того, чтобы проверить, получится ли пошатнуть чужую уверенность, развеять ауру невозмутимости, которая окружает Намджуна, словно пуленепробиваемый кокон, и, наконец, получить ответ на вопрос, не дающий ему спокойно жить на протяжении уже очень долгого времени. Но вместо этого способен лишь на то, чтобы мысленно вопить: «Уйди, уйди, уйди» из страха быть обнаруженным дрожащим от ревности, на которую попросту не имеет права. — С каких пор ты от меня прячешься, а Джин-и? Как обычно Намджун делает выбор за него, опуская ладони на плечи и разворачивая к себе лицом, будто тряпичную куклу. Сокджин именно так себя и чувствует: безвольной марионеткой в руках опытного кукловода. Темно-карие глаза смотрят с укоризной, но он видит скрытую на дне зрачков насмешку. Раньше ему казалось, что он выучил Намджуна вдоль и поперек, что в нем не осталось нехоженых троп, тайных лазеек, ведущих в неизведанные уголки души, но все чаще теряется в догадках о природе их взаимоотношений. Несмотря на способность нестандартно мыслить, блистательно оперировать фактами, умело выстраивая логические цепочки, Намджун порой ведет себя крайне непредсказуемо. Как, например, сейчас. — С чего ты взял? Я просто не хотел тебе мешать. — Да ну? Пухлые губы складываются в ироничную улыбку, и Сокджину как никогда до этого хочется их поцеловать. — Эта девица кружила вокруг тебя, как акула вокруг пятна крови. Намджун запрокидывает голову вверх и заливисто смеется, привлекая к ним совершенно ненужное в данных обстоятельствах внимание. — Я понимаю, Наюн вне конкуренции, но другие девушки не так уж и плохи, если узнать их поближе. — Не стану спорить и доверюсь твоему авторитетному мнению. — Знаешь, иногда ты ведешь себя как настоящая королева драмы. Он усмехается, но буквально в следующую секунду от былой веселости не остается и следа. — А это еще что? Сокджин непонимающе моргает, взглядом требуя пояснение. — Повязка у тебя на груди. Ты поранился? Он опускает глаза на ворот рубашки, где виднеется краешек заживляющего пластыря, который порекомендовал мастер, чтобы избежать занесения инфекции. — Ерунда. На лице Намджуна читается откровенное недоверие. — Из тебя получился бы отвратительный игрок в покер. — Давай не будем делать это здесь. Сокджин нервно оглядывается по сторонам, после чего предпринимает попытку протиснуться мимо парня, но Намджун словно врастает в пол, поэтому приходится уступить. — Я сделал татуировку. — Серьезно? Надо же, Джин-и, а ты умеешь удивлять. Можно посмотреть? — Лучше не… — Я аккуратно. Что Намджун говорит дальше и говорит ли вообще, проносится мимо Сокджина, едва касаясь воспалённого сознания. Весь его мир сужается до крохотной точки, центром которой становятся неторопливые движения длинных пальцев, расстегивающие пуговицу за пуговицей, и быстрые, оглушительно громкие удары сердца. Это лихорадочное биение, нарушаемое тревожными мгновениями затишья, отдаётся гулом в ушах и дрожью в конечностях. Намджун играет на нем, как на клавишах пианино: каждое прикосновение рождает новый звук, и Сокджин послушно стоит истуканом, заворожённый музыкой собственного тела. Чувство такое, будто не сердце бьется внутри, а целая Вселенная пульсирует невидимыми нитями, которые прошивают сгустившийся вокруг них воздух. Пластырь отходит нехотя, оттягивая раздражённую кожу. Он вздрагивает, чувствуя легкий поцелуй прохлады, и прикрывает веки. — Стейнбек? — в голосе Намджуна звучит удивление, приправленное чем-то незнакомым, но интуитивно приятным. — Ты все-таки прочитал… — Конечно. Это же твоя любимая книга. — Да, любимая. Подушечки пальцев проносятся в сантиметре от рисунка, повторяя линию цветка. Ту-дум. Это трепещет не сам Сокджин, а сминаются фантиками молекулы кислорода, из-за чего становится трудно дышать. Мир вдруг берет паузу, чтобы восстановить иссякшие силы. Бег времени замедляется, и только они вдвоём находятся в движении. Ему кажется, что он улавливает момент, когда планета резко нажимает на тормоза, и даже слышит звук замирания галактик, похожий на сигнал кардио-монитора — вестника остановки сердца. Интересно, заметил ли Намджун, или Сокджин в одиночку пережил этот маленький конец света? — Эй, Джун. У нас все готово, ты идешь? Незнакомый Сокджину парень возникает в дверном проеме, как по волшебству, будто вызванный при помощи заклинания, дыма и зеркал. Намджун не поворачивается, продолжая стоять к нему спиной, и коротко выкрикивает: «Минуту!». Сокджин тем временем быстро застегивает рубашку, старательно делая вид, что ничего особенного не произошло, но глаз не поднимает. Эйфория сменяется стыдом, окрасившим щеки в ярко-красный. Намджун опустошает его. Это бессрочная, изысканная пытка, игра без победителя и проигравшего. Ему нужно уйти, прежде чем он совершит глупость, но Намджун не позволяет, обхватывая рукой запястье, держит крепко, слабо поглаживая большим пальцем чувствительное место, где бьется пульс. — Хочешь со мной? Его слова, тон голоса парализуют. Сокджин хочет, хочет большего, но боится быть отвергнутым. Одна лишь мысль об этом причиняет неимоверную боль, как и то, что Намджун отказывается признавать, что между ними что-то есть. Сокджин сбит с толку. Это убивает его, медленно отравляет душу, ежедневно впрыскивая новую порцию яда. — Куда? — На месте узнаешь. Намджун хитро улыбается, увлекая за собой, и Сокджину не остается ничего другого, как покорно идти следом, насилу переставляя ноги. В какой-то момент он видит Наюн, которая провожает их шокированным взглядом, широко распахнув глаза и приоткрыв в недоумении рот. В любой другой день Сокджин бы точно посмеялся над этой картиной, но сейчас ему не до смеха. Да и Наюн, судя по всему, тоже. Ведь она знает, насколько Намджун важен для него. Чувствуя непонятную вину, он отворачивается, вжимая голову в плечи и надеется, что завтра не пожалеет о своем решении.