Кофейку?

— Слышал когда-нибудь об экстазной рулетке? Сокджин приподнимает брови, вопросительно глядя на парня, сидящего напротив, — единственное относительно знакомое лицо среди пяти неизвестных, которые также расположились на полу, образовав своими телами неровную окружность. Левое бедро ощущает жар, исходящий от прижатой к нему намджуновской ноги, и он отвечает с заметным опозданием, слишком сконцентрированный на ощущениях, которые вызывает эта незапланированная близость. — Нет. — Ты хоть в курсе, что такое экстази? — Нет. Сокджин не спорил, когда Намджун буквально втолкнул его в «комнату для важных персон», которой оказалась обыкновенная, ничем не примечательная спальня. Не возражал, не задавал лишних вопросов, когда тот бегло представил каждого и утянул за собой, усаживая в просвет импровизированного круга. Но он не может сказать, что ему нравится находиться здесь, прежде всего, потому что не понимает причины. — Джун, что за невинный одуванчик ты к нам привел? — Не твое дело, Лу, — Намджун вскидывает руку с выставленным средним пальцем, после чего обращает внимание на Сокджина. — Это психостимулятор, расширяющий границы сознания. — То есть наркотик? — Вполне безобидный, если им не увлекаться. Ты мне доверяешь? Сокджин мнется, перебирая складки на джинсах. Проникновенный взгляд Намджуна вспарывает кожу, подавляет, лишая воли и желания как-то ему противиться. Под его действием он всегда становился мягкотелым и податливым, как глина, чувствуя опасную потребность угождать. Вот и сейчас, вместо того, чтобы встать и уйти, Сокджин капитулирует, решая, что Намджун вряд ли бы предложил ему то, что может навредить, поэтому молча кивает. — Итак, экстазная рулетка, — новый знакомый извлекает из кармана пакетик, наполненный разноцветными драже с оттиском в виде улыбающейся рожицы, Сокджин расценивает это как хороший знак, — задача передавать таблетку с языка на язык, пока она не рассосется. Тот, кому это удастся, станет счастливым победителем. — Почему бы не дать каждому по одной, раз их у вас так много? — робко интересуется Сокджин, смущенный необходимостью в подобного рода контакте. — Сразу видно, что ты не из тех, кто часто ходит на тусовки. Симпатичная шатенка с собранными в высокий хвост волосами, которую зовут то ли Юна, то ли Мина, лукаво улыбается, поправляя соскользнувшую с плеча бретельку. Он чувствует, что краснеет, и отводит взгляд. Игра начинается. Лу задает курс: вытряхивает несколько таблеток на раскрытую ладонь, кладет одну на язык и припадает ко рту сидящей рядом с ним рыжеволосой девушке. Та, хохотнув, перехватывает желтый кругляшок и передает «пас» следующему игроку, которым оказывается Намджун. Сокджин ревностно наблюдает за тем, как сплетаются их языки, а где-то глубоко внутри что-то с тихим треском надкалывается. Когда же он, наконец, отстраняется, поворачиваясь лицом и выгибая дугой правую бровь, Сокджин с ужасом осознает, что настала его очередь, и таблетку ему должен передать никто иной, как Намджун. Тут во второй раз за прошедший час его будто пронзает иглой, но в этот раз она кажется острее и больше — вызванная ею боль ощущается настолько сильно, что хочется вскочить на ноги и выбежать прочь из комнаты. — Я наверно пропущу, — Сокджин очень старается, чтобы голос звучал ровно, но на последнем слове срывается. Уловив испуг в чужих глазах, Намджун щурится и решительно подается вперед, обхватывая рукой шею. Когда их губы встречаются, Сокджин пораженно выдыхает, чем тот и пользуется, одним быстрым и резким движением перекидывая таблетку в его рот, при этом надавив языком так, что она крошится, тая за считанные секунды, как сахарная вата. — Серьезно, Джун? Игра едва началась, — Лу фыркает, не пытаясь скрыть недовольства. — У меня нет времени на эту ерунду. Намджун отмахивается от него, словно от назойливой мухи, кружащей над головой, после чего наклоняется за брошенным в центре круга пакетиком и, вытащив оттуда несколько таблеток, закидывает одну в рот, а остальные прячет в заднем кармане джинсов. — Пошли, Джин-и. Поверь, когда начнется веселье, тебе не захочется тухнуть в душной комнате. Сокджин осторожно поднимается на ноги, все еще под впечатлением от случившегося, и, скованно попрощавшись, плетется за парнем, повторяя пройденный ранее путь. Пока Намджун роется в холодильнике, бегло инспектируя полки в поисках бутылки с водой, он оглядывает кухню и гостиную, но Наюн нигде нет. Скорее всего, она ушла домой, решив, что Сокджин находится в надежных руках, а без него ей здесь делать нечего. Достав телефон, он строчит смс с обещанием поговорить обо всем завтра. Одних извинений будет явно недостаточно: Наюн в свойственной ей манере вытрясет из него любую, даже самую незначительную и маловажную деталь — не то, чтобы у Сокджина были от нее секреты, просто он и сам до конца не уверен в реальности случившегося. Да и можно ли назвать это поцелуем? Они ведь всего лишь играли… — Вы готовы, дети? Если бы существовала возможность нарисовать голос цветом, голос Намджуна был бы багряно-оранжевым, как закатное солнце, — теплый и обволакивающий. Он широко улыбается и победно трясет найденной бутылкой «Samdasoo». Волосы забавно топорщатся на макушке, а в образовавшихся на щеках ямочках можно запросто утонуть. — Ты идиот. — Ответ неверный! Ну же, Джин-и, соберись. Намджун театрально закатывает глаза и делает жест рукой, призывая следовать за собой. Он продолжает шутливо ворчать, пока они облачаются в верхнюю одежду, и придерживает входную дверь, как галантный кавалер, пропуская Сокджина вперед. Преодолев несколько лестничных пролетов, они вываливаются на улицу, обмениваясь шутливыми тычками. День выдался на удивление красочным, мелькнув ярким пятном в предзимней череде серости и сезонного уныния. С утра набежали тучи — грузные и неповоротливые, отливающие фиолетовым багрянцем, они захватили все небо над Сеулом, превратив его в одну большую гематому. Но ближе к полудню распогодилось, и когда Сокджин выезжал из дома, около семи часов вечера, то мог беспрепятственно наблюдать за тем, как солнце медленно тонуло за кромкой горизонта, разбавляя мутную черничную синеву золотисто-малиновыми лужицами света. Теперь же, с наступлением сумерек, небесный купол кажется еще красивее, хотя и не может похвастаться таким же обилием цветов. Запрокинув голову вверх, Сокджин устремляет взгляд в тёмный колодец ночного города, в котором, теряясь среди звезд, отражаются радужные огни рекламных вывесок. Стылое дыхание северного ветра, рывками толкающего в спину, будто в попытке сдвинуть с места неподъёмную для него ношу, распыляет в воздухе колкую изморось, от этого огни расплываются, словно чернильные пятна на промокашке. Он вздрагивает от очередного пинка в область поясницы, чувствует, как сердце дрожит вместе с ним, подражая истеричному мерцанию неоновых трубок: удар — вспышка, еще удар — и рождается сверхновая. Раскинув руки в стороны, Сокджин громко хохочет, рассыпая осколки заливистого смеха, топит их в рваном пульсе мегаполиса, который напоминает огромный рождественский шар, обвитый гирляндой. Экстази пускает первую волну химической реакции: искусственный оптимизм пузырит кровь, заражая эйфорией каждую клетку тела. Он подхватывает свою пару под руку и тянет вперед — туда, где зазывно переливается снопом разноцветных искр урбанистический оазис. В голове начинают всплывать дикие, абсурдные в своей нелепости мысли, которые с каждым сделанным шагом кажутся все разумнее, но когда Сокджин пытается выстроить из них логическую цепочку и более менее связно произнести, из приоткрытых губ вырывается лишь восторженный вздох. Среди хаотичного роя всевозможных измышлений и необозримого потока новых умозаключений, на фоне прояснившейся картины действительности он приходит к одному неимоверно важному по сравнению со всем остальным выводу: думать — легко, а говорить — сложно. Каждый раз, пытаясь выпустить слова наружу, язык становится тяжелым и неповоротливым, и как следствие — ты осознаешь, что не произнес и малой доли того, что осталось покоиться на задворках сознания невысказанным грузом. И почему люди не умеют читать мысли? Это было бы так удобно… — Смотри! Намджун внезапно останавливается и поднимает палец вверх, указывая куда-то перед собой. Сокджин прослеживает заданную траекторию взглядом и застывает на месте, зачарованно вглядываясь в распускающийся на глазах нежно-лиловый цветок лотоса. Он манит к себе, как сладкоголосая сирена, уводящая к смертоносным рифам бывалых моряков. И пусть это всего лишь неоновая вывеска, Сокджин может в деталях описать полупрозрачные малиновые прожилки на бархатистых лепестках, блестящие капли влаги, стекающие по широкому листу и тонкий аромат дурмана, идущий из самой сердцевины. Всегда обращенный к солнцу, пробивающий себе путь из илистого дна, цветок-символ — воскрешения на жертвенных алтарях и удовольствия на папирусных свитках. — Красиво… Тело наполняется головокружительной легкостью. Сокджин словно парит в невесомости, как гигантский воздушный змей, привязанный одним концом веревки к мчащемуся на всех парах катеру. Если прикрыть веки, возможно, он почувствует на коже брызги морской пены, из которой произошла на свет Афродита, а в ушах тем временем раздастся залихватский свист ветра, несущий песнь бездонной пучины. Но Намджун, его верный штурман на бескрайних просторах городских улиц, уже зовет дальше, к новым берегам. Одухотворенное лицо тускло мерцает, то прячась в тени, то вновь возникая в свете фонарей, пока они идут на автопилоте к… А куда они, собственно, идут? — Намджун-а, а мы… — Идем ко мне. Прогулка — дело хорошее, но на улице чертовски холодно. Сокджин тормозит, озадаченно замирая прямо посреди дороги. Намджун обращает к нему затененные мглой глаза — зрачки расширенны настолько, что радужка практически исчезает из видимости, сливаясь с глянцевой чернотой. — Отец меня убьет. Несмотря на отнюдь не беспочвенное заявление, Сокджин от души смеется, прикрывая ладонью рот. — Придумай убедительное оправдание. Я не знаю… Например, что таксисты объявили забастовку, были огромные пробки, и ты не дождался автобус… Или его захватили сухопутные корсары… А может до тебя домогался водитель, и ты, как в американских фильмах, с боем прорывался к выходу? — Мне нравится версия про пиратов, весьма оригинально. Главная причина, по которой Сокджин предпочитает ночь дню, — она накладывает на лицо темную вуаль, убирая все лишнее и оставляя только основные эмоции человека. Вот и сейчас он видит лишь одну улыбку, но уже впадает в состояние абсолютной прострации. В его восприятии этот момент длится целую вечность, хотя на деле проносится с прытью газели, удирающей от гепарда по засушливым прериям саванны. Свет длинноногого фонаря, будто золотая пыльца феи, блестит на раскрасневшейся коже. Сокджин любовно обводит взглядом точеные скулы и плавные контуры растянутых губ. Хочется потрогать, коснуться хотя бы подушечками пальцев, чтобы, наконец, узнать: такие ли они мягкие на ощупь, как ему кажется. На время ожесточенной внутренней борьбы окружающий мир и все, что его наполняет, лишается смысла, превращаясь в безликую пелену белого шума. — Ты знаешь, я… Сокджин замолкает и крепко стискивает зубы, не позволяя двум словам сорваться с языка. Даже вконец поплывшее сознание не дает забыть о проблемах, которые обычно их сопровождают, поэтому он давит ответную улыбку и как можно более беззаботно добавляет: — Неважно! Пошли, хочется уже в тепло. Они продолжают свое путешествие по ночному городу, который игриво подмигивает люминесцирующими надписями на витринах, приглашая разделить веселье с прочими полуночниками, но на этот раз Сокджин остается равнодушен к его блеску. Он ощущает себя сдувшимся шариком, шоколадкой, поплывшей на солнцепеке, — совершенно не в силах собраться в кулак: ни физически, ни мыслями. Разум блуждает далеко, нашептывая печально известную истину, что Сокджин может смирить с какими угодно переменами, но никак не с уходом Намджуна из своей жизни, поэтому безопаснее будет и дальше молчать, даже если это в итоге разобьет ему сердце.