the truth untold

Разумеется, после пьянки все еще полдня приходят в себя. Когда Чонгук снова просыпается во втором часу и, растолкав Тэхена, выбирается в гостиную, та неожиданно встречает его чистотой и порядком. Господи, какое облегчение, страшно было подумать, сколько сил ушло бы на уборку. Чонгук с улыбкой выдыхает. Уже лучше. На диване с книгой валяется Чимин, он снова вскочил самым первым и выглядит прямо свежим и отдохнувшим. Остальных не видно, явно еще дрыхнут. — Давно встал? — лениво тянется Чонгук и забирается пальцами в растрепанные волосы. — Ага, часов в десять еще, — ехидно улыбается Чимин, откладывая книгу. — И выглядишь, словно цветочек, Чимин-ши, — Чонгук упирает руки в бока. — Как будто и не пил. Я вообще-то младше тебя, а у тебя похмелья нет, будто тебе восемнадцать. — Ну, во-первых, мне еще и не тридцать, скажешь тоже, — еще ехиднее хихикает Чимин. — А во-вторых, я вам всем говорю, что вы не умеете пить, — на его лице расцветает уже настолько злорадная ухмылка, что Чонгуку просто до звездочек в глазах хочется стереть ее каким-нибудь едким комментарием или одним из своих коронных подъебов. Ему, вообще-то, правда хреново. И сушит жутко. — Ну, тебе с твоим ростом-то пить меньше, чем нам приходится, кровь алкоголь по твоим полутора метрам мгновенно разносит, вот и не мучаешься с утра от количества выпитого, — скалится в ответ Чонгук и сразу же уворачивается от летящей в него подушки. — Ах ты мелкий…! — визжит Чимин и тянется за второй. — Слышу кто-то пищит, но что-то не вижу откуда, — Чонгук привстает на носочки и подносит ладонь ко лбу, будто высматривает вдалеке что-то очень маленькое. От второй подушки уклониться не выходит, зато удается прижать ее к телу и отбросить обратно в старшего. После удачной контратаки Чонгук со смехом заваливается к старшему на диван. — Ну ты и свинья мелкая, — смеется Чимин и в шутку дует губы. — Ну я-то только по возрасту мелкий… — снова заводит Чонгук, но ловит взглядом руку Чимина, тянущуюся уже к чему потяжелее — книге, и резко дает заднюю. — Ладно, ладно, шучу, ты у нас большой и страшный, — хихикает. — А ты чего все прибрал? Дождался бы всех, тем более сегодня моя очередь дежурить… — Да это не я, стал бы я за тебя убираться,— фыркает Чимин. — Шуга-хен. Я утром встал когда, уже чисто было. Я встретил его, он уходил, в студию, наверное. Чонгук в ответ неопределенно мычит. Хен прибрался за него? А сам решил теперь вообще дома не появляться и на глаза Чонгуку не показываться? Он и вчера пришел поздно ночью, надеялся, наверное, что все уже спят. — Чего он все в студии зависает? Я понимаю, когда альбом, но хоть бы отдохнул… Весь отпуск там опять просидит, — тянет Чимин, будто прочитав мысли Чонгука, и вопросительно заглядывает младшему в глаза. — Он тебе не говорил, над чем таким работает? — Хм, нет, — откашливается Гук. — Не говорил. С чего бы? — Ой, да брось, уж тебе он первому бы рассказал, если бы создал что-то крутое. Ну ладно, второму после Намджун-хена. Но демо записать попросил бы именно тебя. Чонгук давится воздухом. Воспоминания снова накатывают, заставляя жар приливать к щекам и учащая сердцебиение. В ту ночь так и было. Юнги показал Чону новую песню, попросил спеть, записать демо-версию, а потом… — Да ладно тебе, он же всегда говорит, что любит твой голос больше, что у тебя особенный, редкий тембр, — Чонгук стряхивает воспоминание и почему-то начинает оправдываться. Он дергает невидимые волоски на шее — нервная привычка, не укрывшаяся и от внимательных глаз фанатов. — Угу, только я ни разу заранее не слышал его песен, и уж тем более не записывал их первым, — вроде бы невзначай бросает в ответ Чимин и даже тянется обратно за книгой, но останавливает внимательный взгляд на лице макнэ. Чонгук в ответ не смотрит, даже, кажется не замечает пристального взгляда, он будто отключился, ушел куда-то в себя, в свои мысли, закопался и выбраться оттуда у него не получается. Чимин прав. Чимин прав? Чонгук никогда не задумывался над этим, но Юнги ведь и правда всегда посвящал младшего в свою работу, делился идеями, часто показывал наброски и уже почти готовые песни, спрашивал мнение, просил советы... Чонгук особо не придавал этому значения, и не то чтобы он думал, будто Юнги поступает так со всеми и ничего в этом такого. Нет, наоборот, Юнги очень сдержанный, закрытый человек и к своей музыке он относится трепетнее, чем к личным эмоциям и мыслям. По сути, его музыка — это и есть его эмоции и мысли. Для старшего это слишком личное, слишком сокровенное, он не стал бы просто разбрасываться таким... Парадокс, ведь именно своей музыкой он и делится с миллионами слушателей, но... Набросок или едва готовая песня — это другое, это как оголенный нерв, как кровоточащая рана, чистая эмоция, только-только выплеснутая на бумагу и рожденная из нервных прикосновений к черно-белым клавишам. Иногда крик, иногда плач, иногда шепот, а иногда улыбка, еще свежие, необработанные, не загрубевшие. Еще не пережитые, не принятые, не готовые к тому, чтобы быть выброшенными в толпу слушателей и оказаться разодранными на строчки, на слова, на отголоски чего-то важного, чего-то, что было в них изначально вложено. Именно тем, первородным и еще не пережитым, Юнги делился с Чонгуком, и Чонгук принимал такое отношение как факт. Он просто в принципе никогда не задумывался над этим. Но сейчас… Значит ли это что-нибудь? В смысле… Есть ли причина, по которой закрытый, замкнутый Юнги так выделяет Чонгука среди прочих тонсенов? Потому что у макнэ больше интереса к пению и продюсированию? Поэтому старший так помогал ему с обустройством новой студии — подсказывал, какое оборудование приобрести, как подключить, настроить? Почему Юнги так откровенно и открыто готов делить с Чонгуком свою главную страсть — музыку? — Чимин-а… — Чонгук мнется. — Юнги-хен, он? Я имею в виду, он... — Доброе утро, — в гостиную вваливается растрепанный Тэхен с Ентаном на руках. Он опухший, сонный, но все равно красивый просто до одури. Заваливается на диван к парням и лениво тянется. — Мне так плохо, просто пиздец! Хочу пить, есть и сдохнуть. Давайте закажем пиццу? Чонгук оставляет вопрос неоконченным. Вместо этого он устраивает ноги Тэхена на своих коленях, лениво гладит их и возмущается, что пицца с ананасами — это долбаное извращение. Чимин поддакивает, улыбается, но задумчивого, чуть растерянного взгляда с лица макнэ оторвать не может. О чем он хотел спросить? Вряд ли Чонгук и сам знает.