the truth untold

Домой все едут измотанные, но веселые и взбудораженные. Они бы и не прочь продолжить празднование дома, только вот сил совсем не осталось, да и многие разъедутся уже прямо завтра, лучше все-таки отоспаться. До очередных премий, конечно, чуть меньше двух недель, но этого достаточно, чтобы повидаться с семьей и хотя бы поздравить с праздниками. Некоторые из ребят перевезли своих родителей в Сеул — каждый из них уже спокойно может позволить себе почти любую недвижимость в столице, а так больше возможности видеться с семьей. Родители Чонгука остались в Пусане из-за отца, который не хотел бросать любимую работу, зато брат — так полюбившийся АРМИ Сержант Чон — после армии перебрался в Сеул, не без помощи Чонгука, конечно, и живет сейчас в соседнем районе. Родители сейчас в Европе — отдыхают, но на следующей неделе уже вернутся, и братья вместе поедут к ним в Пусан. Большая семья Тэхена, напротив, живет в собственном доме в пригороде Сеула, правда, в Тэгу остался дедушка. Родители не хотели оставлять его там, но братьям и сестре лучше учиться в столице, а дед ни в какую не соглашался покидать родной дом. У младших уже каникулы, и Тэхен прямо завтра с утра поедет с семьей в родной город. Перед отъездом Тэхен будит Чонгука, чтобы попрощаться, но проводить себя не позволяет, говорит, что сначала заедет домой, и оттуда поедет в Тэгу вместе с семьей. Ентана Тэхен берет с собой, и его Чонгук тискает чуть ли не дольше, чем хозяина. Тем более ночью парни и так очень горячо и долго прощались. Чонгук провожает Тэхена до двери и заваливается спать обратно. Во второй раз просыпается только ближе к обеду. В квартире непривычно тихо и пусто, не то чтобы у них тут постоянно стояли шум и гам, но Чонгук буквально чувствует, что парней дома нет — это уже годами выработанная связь, чутье. Не рехнуться бы за эти дни в полном одиночестве и безделье. Наскоро перекусив и приняв душ, Чонгук с телефоном заваливается на диван в гостиной. Листает твиттер — АРМИ ноют, что парни «не кормят» их твитами уже несколько дней и придумывают какие-то совершенно безумные треды. BTS как ножницы, BTS как индийские сериалы… BTS как разные породы куриц? — Почему я джангмигайский голосистый петух? — вслух возмущается Чонгук и блокирует телефон. — Вот поэтому я и не выкладываю ничего… Он прикрывает глаза и почти проваливается в сон — после загруженного расписания отсыпаться придется еще долго — когда телефон, лежащий на груди, начинает яростно вибрировать. — Алло, Гук-и, — в трубке взволнованный голос Джина. — Пиздец, я забыл про белок! — Каких? — Чонгук трет глаза и пока не может сообразить, о чем говорит ему старший. — Своих! Емука и Одени! Чонгук, я уехал, вечером Сокджун приедет, их заберет, пожалуйста, не уходи никуда, у него нет ключей. И да, умоляю, покорми их, — Джина плохо слышно, его голос почти полностью перекрывает шум на заднем плане. — Мм, а ты где? Тебя хреново слышно… — Где-где, в аэропорте, — смех стеклоочистителя. — Мы с Ли едем на Кодже! Все, пока, у нас уже рейс. Спасибо, Куки! Джин отключается, а Чонгук еще секунду недоуменно смотрит на экран. Ладно, не страшно, он все равно сегодня никуда не собирался, приглядит за живностью до вечера. Видно, хен был так взволнован предстоящим путешествием, что забыл обо всем на свете. Чонгук бредет в комнату старшего. Инструкций Джин, конечно, не оставил, но он уж разберется. Стоит только подойти к клетке, как две маленькие любопытные мордочки сразу высовываются из подвесного гамака. — Ну, привет, ребята. Где ваша еда? Он ищет в тумбочке, на которой стоит клетка, залезает в шкаф, шарит по полкам, но не находит ничего, даже близко напоминающего беличий корм. А вот и первые сложности. Ну конечно, с Джином иначе не бывает. Чонгуку стонет и ногой толкает дверь комнаты. Ему что теперь, тащиться в магазин? Он уже почти принимает судьбу и намеревается отправиться в свою комнату переодеваться, но замирает около соседней двери. Это комната Юнги. Даже в новой квартире двое старших не смогли поселиться друг от друга далеко. Обычно Юнги всегда плотно закрывает дверь в комнату, наверное, даже на ключ, Чонгук, если честно, не знает. Сейчас дверь почему-то не закрыта. Объективно Чонгуку туда не надо. Ни конкретно за чем-то, ни вообще. Не надо ему туда ходить. Но рука почему-то толкает приоткрытую дверь, а ноги сами делают шаг в просторное, светлое помещение. Чонгук здесь, разумеется, бывал, но всего несколько раз. Впрочем, как и сам Юнги. По комнате сразу видно, что она не является любимым местом обитания ее владельца. Тут чисто, прибрано, даже красиво, но как-то неуютно. Нет этих милых мелочей, по-домашнему разбросанных вещиц, повседневных предметов. Ощущение, что комнату обустроили, а потом покинули и больше сюда не возвращались. Единственное, что напоминает о том, что здесь вообще-то периодически бывают и даже живут — это незаправленная кровать. Странно, Юнги, долбаный чистюля, уехал и оставил постель разобранной? Может, опаздывал? Ладно, как-то нехорошо оставлять ее так, Чонгук заправит, не сложно. Макнэ присаживается на край кровати и проводит ладонью по простыни. Совсем в стиле Юнги — гладкая, белая, без единого рисуночка. И пахнет Юнги. У старшего всегда такие вкусные духи, и вообще от него всегда пахнет очень приятно, особенно от волос — бедный хен столько бальзамов и масок использует, чтобы хоть как-то улучшить их состояние, нещадно испорченное бесконечными перекрашиваниями. Самое обалденное, когда он пахнет чем-то таким сладким, пряным, вроде мускуса или даже жасмина. Чонгук наклоняется к подушке и зарывается в нее носом, вдыхает глубоко. Точно, жасмин. Этот его запах еще будто из детства, когда Чонгук был мелким 15-летним трейни, стеснительным, пугливым и вечно прячущимся за спину, тогда еще казалось, высокого и большого хена. Он тогда именно так и пах. Жасмин, мускус и что-то еще, такое сладкое и пряное. Приятные воспоминания накрывают Чонгука теплой волной, словно обволакивают его тело и мягко придавливают к отчего-то кажущейся сейчас такой уютной постели. Младший вместе с ногами заваливается на кровать и глубже зарывается лицом в подушки. Веки просто слипаются, так тепло, уютно, хочется спать, раствориться в этих простынях, в этом запахе. Слишком приятное чувство, Чонгук даже не пытается сопротивляться ему и в секунду проваливается в неглубокий, но такой мягкий и приятный сон… — Чонгук? Он подрывается на ноги и оборачивается. На пороге с пакетами в руках стоит Юнги. Блять! Какого черта он дома? — Ты что здесь делаешь? — старший щурит глаза, сверлит Чонгука взглядом, но даже не двигается. Вообще. Ни единым мускулом не ведет. — Я… Джин-хен звонил, он забыл про белок… Я хотел их покормить, но не нашел, чем… — Знаю. Я утром зашел их проверить и тоже не нашел. Пришлось идти в магазин, — Юнги в доказательство поднимает пакет. — А ты решил поискать корм в моей комнате? В постели? Чонгука бросает в жар. Господи, пиздец. Что ему сказать? И пусть перестанет уже препарировать этим своим взглядом… — Хен, я… Я пойду, — Гук срывается с места и уже собирается пулей вылететь из комнаты, но его запястье резко перехватывают. Чонгук замирает как вкопанный, упирается взглядом в чужую руку, мертвой хваткой вцепившуюся в его собственную, и не может поднять глаза. — Хен, я… — медленно переводит взгляд выше. — Я… — Чонгук смотрит в лицо старшего и время будто снова замедляется. Опять толща воды, опять отсутствие звуков, цветов, запахов. Только глаза напротив, черные, блестящие глаза, которые, кажется, вот-вот прожгут в нем дыру, спалят все до основания, и оставят после себя лишь выжженную пустыню из страхов и отчаяния. — Хен, пожалуйста. Отпусти… Чужая рука на запястье разжимается. Чонгук вылетает из комнаты и только в коридоре вспоминает как дышать. Он точно больше никогда не сможет посмотреть Юнги в глаза!