the truth untold

— И все-таки, — разворачивается Юнги в кресле, — Зачем ты сюда приехал? — Чонгук распахивает глаза. Когда они пришли в студию, хен сразу же уселся за компьютер. Чонгук не раз бывал в Genius Lab и хорошо знает правила — не стоит мешать Юнги работать, вдохновение — птица хрупкая и свободолюбивая, и не просто так на входной двери стоит кодовый замок. Поэтому Чонгук просто молча снял пальто, завалился на диван и, откинув голову на подлокотник, уставился в потолок. Не заметил даже, как задремал. Юнги краем глаза наблюдал за ним, но от работы над треком не отрывался, и только закончив, переключил внимание на младшего. — Только не говори, что ты случайно пришел сюда пешком, время — полтретьего. Ты, конечно, золотой, но не сверхскоростной, — Юнги улыбается краешком губ. — Мм, не знаю, я просто вышел прогуляться, — Чонгук приподнимает голову, трет глаза и проверяет телефон, который все это время лежал у него на груди. Экран светится тремя часами ночи, слепит сонные глаза, а после гаснет, блокируемый. — Задумался и как-то не заметил, как оказался тут. Юнги на это только хмыкает. Не заметил. Как можно не заметить, что ты проделал путь почти в 10 километров? Что с этим ребенком не так? — А чего по ночам не спишь, шатаешься? — А ты, хен? Почему ты не спишь? Почему в студии? Мы еще не начали работать, тебе нет необходимости ночевать тут, — Чонгук обводит студию взглядом и переводит его на хена, смотрит с вызовом, немного даже с агрессией. Защищается. Юнги снова хмыкает и снова разворачивается к компьютеру. Чонгук устало закатывает глаза — действительно, и чего он сюда приперся? Хен игнорит его, а спать на диване — ну такое. Хотя за эти полчаса он успел крепко задремать и даже увидеть какой-то размытый сон, что, вообще-то, удивительно. Обычно ночами он ворочается и засыпает с большим трудом, когда уже Тэхен начинает пихать его в бок и недовольно шипеть. — Не знаю, я просто плохо сплю в последнее время, — тихо бурчит Юнги, и Чонгук замечает, что компьютер так и остался нетронутым — экран сверкает черной заставкой с надписью «SUGA». Юнги просто сидит, развернувшись к нему. — А тут хотя бы работаю. Лучше, чем ворочаться до утра. Иногда дремлю на диване, — Юнги откидывает голову на спинку кресла и широко зевает, устало растирая глаза. — Тебе просто непривычно спать без Джина и без ощущения, что он тебя во сне придушит подушкой, — по-доброму скалится младший. Юнги резко разворачивается, хочет что-то съязвить в ответ, но почему-то только смеется. И громко так смеется, совсем не в своем стиле. Обычно его смех напоминает легкое шипение. Чонгук ему вторит. — Готов поспорить, что по той же причине и Джин сейчас не спит. — Йаа, Чонгук-и, — улыбается Юнги. У младшего есть какая-то удивительная способность растапливать сердца людей и разряжать любую атмосферу доброй шуткой или милой кроличьей улыбкой, невинные дети так умеют. Чонгук, конечно, далеко не невинный, хотя еще такой ребенок. Так кажется Юнги. — Ладно, оставайся, только не мешай, — хитро улыбается он мелкому, но в следующую секунду на его маленькое, белоснежное, точно фарфор, лицо ложится тень. — Чонгук-а, а Тэхен… — Я сказал ему, что ушел прогуляться. Ты же знаешь, как он крепко спит, даже не заметит, что меня еще нет. И проснется только к обеду, правда, это у него утро называется, — Чонгук, как и всегда, когда говорит о Тэхене, ласково и немного хитро улыбается. — Не переживай. Но Чонгук знает, что Юнги все равно переживает. Делает вид, что ему безразлично, и он будто бы даже слегка Тэхена недолюбливает, но это не так. Переживает, любит и всегда незаметно о том заботится. И так у него со всеми. Всякие истории, как он, например, сам тащит измотанным ребятам воду, но специально небрежно сует в руки, мол, на, пей, да не захлебнись, и при этом даже не смотрит в глаза — сущая правда. Чонгук про эту цундэрэ натуру хена знает, поэтому успокаивает. — Хотя, знаешь, вообще-то мне пригодится кое-какая твоя помощь, — вздыхает Юнги. — Какая? Сходить за кофе? Вот из-за него ты и не спишь, — Чонгук приподнимается с дивана, лениво потягивается и одаряет хена широкой улыбкой. Сегодня уже два из двух, потому что сначала эти шутки, а сейчас он улыбается вот этой вот своей улыбкой, которая та самая, что топит сердца. Сердце Юнги точно. — Нет, вообще-то я хочу, чтобы ты спел. Чонгук вскидывает брови в ответ. Раньше, в период трейни, да и в дебютные времена тоже, когда кто-то просил Чонгука спеть, он так нервничал, что иногда мог просто расплакаться. Слава богу, это в прошлом, он переборол застенчивость, однако просьба все равно необычная. Хотя с чего бы? Они, вообще-то, в студии. В студии, где делают музыку. Пение — это музыка. Ладно, он споет. — Ну-у, хорошо... Новая песня? — Юнги кивает. Вообще, он не уверен, что эта песня — «новая». Он, конечно, написал ее совсем недавно, но войдет ли она в альбом и вообще покажет ли он ее остальным — вопрос сильно спорный. Чонгук подходит к столу, полубоком усаживается на край и готовится внимательно слушать. — М-м-м… — Шуга, а это уже точно Шуга, никакой не Мин Юнги, строго смотрит в экран, ритмично клацает мышкой и немного нервно кусает губы. — Я еще не записал демо, — начинает тараторить, но голос твердый. — Есть только музыка и текст, я просто напою мотив, но ты в целом пой, как чувствуешь. Заодно и демо запишем. Чонгук послушно кивает. Из колонок льется музыка, звучит фортепиано, и сразу становится понятно, чье творение ты слушаешь — Юнги гений клавиш. Мелодия грустная, но не приторно грустная, а такая, будто… Будто финал трагического фильма, не мелодрамы там какой-нибудь, а самой настоящей жесткой драмы. Чонгук, правда, такие фильмы не очень любит. — …вот тут нужно повыше, только легче, не пережимай, а то ты любишь… — Чонгук слушает взволнованно тараторящего старшего вполуха, он полностью погрузился в струящуюся мелодию и уже, кажется, знает, как будет ее петь. «Да уж, Юнги и правда гений, пробирает», — думается младшему. — Красиво, хен. Ты и правда гений, а? — слегка толкает он Юнги в плечо и широко улыбается. — Прям до мурашек. — Ты понял, как петь? — Юнги мелкий подкол игнорирует. Наверное, эта песня для него многое значит, он как-то натянуто улыбается одними уголками губ и прикрывает рот пальцем, сложив руку на подбородке. Чонгук кивает. Хен сует ему в руки только что распечатанный текст, еще даже листы теплые, и смотрит впритык. — Вступление почти сразу. Скажи, как будешь готов. Чонгук опускает взгляд на текст и про себя пробегается по строчкам. Слова острые, как осколки, чего — до конца не понятно, но кажется, что чьего-то сердца. История о человеке, что прячет себя и свои чувства под маской, проклинает за трусость, но продолжает наблюдать со стороны, разрываясь между желанием открыться и ненавистью к себе. Переполненный одиночеством, Этот сад весь в цвету Переполненный шипами Я привязал себя к этому песочному замку… …Ты знаешь, что я не могу Показать тебе себя, Отдать тебе себя, Не могу открыть тебе свою жалкую сторону Я снова надеваю маску, чтобы встретиться с тобой, Но я все еще хочу тебя… Чонгук из-под челки косится на Юнги. Тот смотрит исключительно прямо, в экран, и, кажется, практически не дышит. Во рту у Чонгука пересыхает, ладошки, наоборот, становятся влажными и липкими — он вытирает их о джинсы — а сердце будто сдавливает раскаленными железными прутьями. ...Но знаю, Что никогда не смогу этого сделать, Я должен прятать Свое уродство… — Хен, я не дочитал, но, кажется, суть и мелодию понял, я готов спеть, — голос у Чонгука слегка дрожит. На самом деле он не уверен, что споет, тем более таким дрожащим голосом, но дальше читать не выходит — не часто люди позволяют вот так окунуться в свои самые глубокие мысли, и не всегда ты оказываешься к этому готов. Особенно когда это Шуга-хен — ему наверняка неприятно рассказывать в своих песнях обо всем самом болючем и сокровенном, особенно мелкому, особенно незнакомой толпе фанатов. Но ведь только такая музыка и является стоящей, только такая музыка вообще имеет какой-либо смысл, верно? Юнги медленно кивает и включает мелодию заново. Чонгук начинает петь, и, боже, это красиво уже с первой ноты. …Я напуган, Я жалок, Мне так страшно, Что в конце концов ты покинешь меня Я снова надеваю маску, чтобы встретиться с тобой… Проигрыш. Руки у Чонгука слегка подрагивают, он смотрит в текст, но слов не видит. Не потому, что из-за дрожи в пальцах разбегаются строчки, а потому, что смотрит поверх листов и боится поднять глаза на Юнги. Переводит взгляд — тот тяжело, тягуче дышит, вцепился одной рукой в мышку, другой в край столешницы до побелевших костяшек и все так же смотрит вперед, широко раскрыв глаза. …Может быть, в то время Чуть-чуть Совсем немного Если бы мне хватило смелости стоять перед тобой Все обернулось бы иначе… …Лью слезы Исчезнувший Разрушенный Одинокий в этом песочном замке Глядящий на эту разбитую маску… …Но я все еще хочу тебя… Мелодия звучит еще несколько секунд и обрывается. Несколько секунд в студии стоит давящая тишина. Первый отмирает Юнги. — Молодец, Чонгук-а, — хрипло выдавливает он из себя и откидывается на спинку кресла, которое чуть прогибается под его незначительным весом. Юнги смотрит на Чонгука, улыбается и снова отворачивается к экрану, стучит по клавишам. — Звучит красивее, чем я себе представлял. Особенно бридж. Иди к микрофону, запишем демо, толь… — Хен, — Юнги замирает на полуслове, прекращает печатать, но головы не поворачивает. — Хен, я… Что он собирается сказать? Не знает. В голове каша. Сердце у Чонгука бьется так бешено, что, кажется, сейчас прорвет ребра, мышцы, кожу и просто выпрыгнет из груди, выкатится на грязный пол студии, и все еще будет пульсировать, истекая кровью. Кровь же стучит в ушах, и кроме этого Чонгук не слышит ничего, мир сузился до одного: тук-тук-тук. Тело горит, в груди печет, к лицу приливает жар, и, кажется, из-за этого мысли в голове плавятся, раскаленной лавой стекая куда-то в низ живота, застывая там и скручиваясь узлом. Тело Чонгука так напряжено, что он не замечает, как сминает в руке листы с текстами, не замечает, как тянется к Юнги и невесомо касается его плеча. Юнги замер, даже не моргает, насторожился — каждая мышца в напряжении, весь натянут словно струна. Не двигается, не дышит, лишь слегка приоткрывает пересохший рот и пробегается языком по тонким губам. Чонгук выдыхает, внутри все обрывается, кровь закипает, жар приливает к лицу, а глаза, кажется, застилает чем-то мутно-алым. Может, это кровь, а, может, в голове мигает красная лампа и воет тревога — сейчас не важно. Его сердце, вот оно, все-таки вырвалось и покатилось, в ушах звенит, и не колокола, другое, набатом. Чонгук до боли сжимает руку на чужом плече, резко дергает, разворачивает Юнги в кресле и — секунда на передумать — накрывает чужие губы своими. Не накрывает — впивается, вторгается в чужой рот языком, исследует, вылизывает его, с рычанием кусая губы, вплетает пальцы в чужие волосы и вцепляется другой рукой в шею так, что не отодрать. Юнги подается вперед. Он шипит, извивается и хватается за чужую одежду, притягивая ближе, чтобы не просто целовать — слиться, стать единым целым, распасться на миллиард осколков и снова возродиться из ничего. Все плывет, в голове вата, пропитанная адреналином и эндорфином, а в студии невыносимо жарко, нечем дышать — вдохи через раз, и то носом. Ощущение, будто все происходит в какой-то другой вселенной, будто это сон, далекий и нереальный. Юнги прокусывает губу Чонгука до крови, сам же зализывает, чувствуя во рту привкус железа, что пьянит хуже вина, и целует, целует, кажется, вечность. Но нет, всего-то несколько секунд, потому что еще одна, и скулу Чонгука пронзает острая боль. Юнги ударил его? Бьет еще раз, а тот вцепился мертвой хваткой и не отодрать — тянется, безмолвно умоляет. Юнги брыкается, кусает снова, на этот раз так больно, злобно, с обидой, рычит и толкает младшего в грудь что есть силы. Чонгук отстраняется и, кажется, в первый раз за этот вечер делает вдох. Дышит загнанно, полной грудью не получается. Смотрит на Юнги, а у того злоба в глазах, страх, обида, столько еще намешано — ни понять, ни сосчитать. — Чонгук, иди домой, — голос — сталь, хриплый, низкий, злой. На Чонгука не смотрит, в сторону, потому что в глазах не сталь — боль. — Хен… — начинает Чонгук, но что говорить дальше не знает. Тело дрожит, мысли путаются, в голове каша, вата, болото, сердце все еще стучит как сумасшедшее, а под кожу пробирается липкое, скользкое чувство страха. — Я… — Я. Сказал. Домой, — вцепившись в ручки кресла, чеканит Юнги ледяным тоном, и все помещение будто покрывается тонкой коркой льда. Она расползается по полу, стенам, даже коже Чонгука, сковывает его с ног до головы, а после трескается под горящим взглядом почерневших глаз, которые заволакивает такой жгучей яростью, что Чонгук не сомневается больше ни секунды. Хватает пальто и пулей вылетает из студии. Юнги отмирает только после того, как слышит хлопок двери. Вскакивает с кресла и со всей дури толкает его к стене. Хочется крушить, ломать, бить, желательно по ебалу Чонгуку. Он ведет налитыми кровью глазами по помещению, ищет чего бы разрушить, какой вещи сделать больно, чтобы у самого в груди болеть перестало, куда выместить злость и обиду, что ядовитым коктейлем бурлят сейчас внутри. Взгляд натыкается на помятые листы с текстом песни. Хватает, сначала комкает, потом снова разглаживает, рвет, швыряет куда-то в сторону. Не помогло. Юнги мечется, шипит, хватает монитор и, выдрав прямо с проводами, швыряет его в шкаф у стены. Пол усыпан стеклом и кусками покореженного пластика, все почти как у него внутри. Завтра он пожалеет о дорогом экране, мебели, пожалеет о необходимости придумывать отговорки и объяснения разгрому. О том, что произошло пару минут назад, он жалеет уже давно. Юнги устало опускается на диван, все еще дышит загнанно, внутри глухой гнев, но жгучая ярость отступила. В груди душно и тесно, в штанах еще теснее. Юнги выдыхает, морщится болезненно, издает полный отчаяния полустон-полувздох и тянется к ширинке. Приподнимает бедра, приспускает джинсы — движения резкие и злые. Член стоит как каменный, сочится смазкой и напряжен так, что больно. Юнги жмурится, не смотрит, от самого себя противно. Тянется к паху. Касается рукой — горячо, влажно, размазывает большим пальцем смазку по головке, проводит пальцами вдоль ствола, а после обхватывает всей ладонью. Держит член крепко, рвано водит вверх, вниз, рефлекторно вскидывает бедра, шипит, откидывает голову. По виску стекает капелька пота, но Юнги не чувствует, все ощущения его сейчас сконцентрированы вокруг паха, все мутное сознание вокруг образа: Чонгук тянется к нему, впивается в его губы, больно, грубо, но отчего-то невероятно приятно, кровь у него сладкая, терпкая, отдает пряностями. Юнги ускоряет рваный ритм, дышит быстро, нервно, через раз хрипит, ему так влажно, так горячо, он чуть не расплавился в руках младшего восковой свечой, Юнги было так хорошо, что он буквально ненавидит себя. Ненавидит себя за то, как ему было хорошо. Ненавидит себя за шипы, за маски, за песочные замки. Ненавидит себя за трусость. Юнги ненавидит себя. И с тихим рыком кончает в собственную ладонь.