the truth untold

В целом, все налаживается и возвращается в привычное русло. Юнги и Чонгук больше не бегают друг от друга, они вполне себе контактируют, даже общаются, но той какой-то особенной близости, которой они достигли в последнее время, нет. Да, они, наконец-то, смотрят друг на друга, разговаривают, шутят, но не касаются, не остаются вдвоем, а самое главное — не молчат друг при друге. Не очень разговорчивые по натуре, эти двое часами могли молчать, проводя вместе время в студии или дома, и находили в этом какой-то особый уют, особое успокоение. Просто рай для интровертов. Сейчас ничего похожего на этот рай нет. Не то чтобы и раньше это случалось часто, но сейчас, стоит им где-нибудь остаться вдвоем или оказаться в чуть более интимной, напряженной обстановке, как кто-нибудь один сразу же сбегает. Не сказать, что яростно бегают друг от друга, но все немного иначе, чем раньше. На самом деле особого дискомфорта это им не доставляет, в целом ведь все хорошо, острого напряжения нет, так же, как нет и времени на выяснение отношений — через две недели им в Японию, и парни даже благодарны друг другу за возможность спокойно эти две недели сконцентрироваться на работе. А потом наступает Япония. Ах, эта Япония. Для Бантанов эта страна особенная, тут даже будто дышится как-то по-другому, легче. Времени вздохнуть, конечно, нет — промоушен очень интенсивный, еще и фанмитинги, но парни любую свободную минутку выкраивают, чтобы просто погулять. В один из таких относительно свободных дней Юнги, который в Японии вообще всегда оживает, пишет в общий чат, чтобы к вечеру все были готовы — он надумал с опозданием отметить день рождения, и сегодня они все идут в ресторан. Точнее, они просто идут посидеть, но Юнги проставляется. Нормально посидеть не удается, Токио — не Сеул, и в середине вечера к их столику подлетают две взволнованные фанатки. Намджун, единственный более-менее знающий японский, максимально вежливо перебрасывается с ними парой фраз, девушки получают автографы и мирно сваливают, но парни решают, что им лучше вернуться в отель — кто знает, напишут сейчас в твиттер, что видели Бантанов, и тогда сюда может набежать такая толпа, что не выберутся потом. Случаи уже были. Перспектива вернуться обратно не сильно расстраивает, они и так неплохо провели вечер, а завтра снова тяжелый день — лучше не засиживаться допоздна. Все разбредаются по своим номерам, Чонгук тоже уходит к себе и заваливается на кровать. Скучно, Гук щелкает каналы телевизора, где все на японском, листает ленту твиттера, отписывает пару сообщений в чате 97-лайн. Все равно скучно. Он устал не меньше остальных, но спать совсем не хочется, приличное количество выпитого алкоголя уже горячит кровь, распаляет сознание, и Чонгуку на месте ну вот не лежится. Хочется чего-то… К кому-то… Чонгук лениво перекатывается на край постели и встает. Ладно, он никуда конкретно не пойдет, просто прогуляется, там, по этажу, проветрится, разомнется… Прогулка занимает ровно три минуты. Ни больше ни меньше — время пути до номера Юнги в другом крыле отеля. Чонгук пьян и смелости ему набираться не нужно, он даже не задерживается ни на секунду, прежде чем постучать в дверь. Юнги открывает почти сразу, на нем уже домашняя одежда, волосы влажные и косметика смыта, видимо, уже собирался ложиться. — Ты чего? — хмурится старший, увидев на пороге Чонгука, — Случилось что-то? — Угу, — мычит Чонгук, мягко, но от того не менее нагло толкает дверь и проходит прямиком вглубь номера. — Давай выпьем, хен? — Чонгук кидает на столик в углу свои телефон и ключ-карту, будто он у себя дома, и совершенно нагло заваливается к Юнги на кровать. Вообще совесть потерял. — Ты, тем более, еще не спишь. Я же тебя не разбудил? — Не разбудил, — Юнги упирает руки в бока и, замерев посреди комнаты, хмуро смотрит на младшего. — Ты что-то уже совсем хорош, куда тебе пить? — Да я норм еще, стеклышко, — отмахивается Чонгук. — Ну давай, хен. Мы немного. Завтра нормально встанем. А то скучно ужасно… — Ладно, — сдается старший. В конце концов, он и сам не против еще выпить. Только совсем чуть-чуть. — Только если ты вырубишься, я тебя в номер не потащу, вытолкаю в коридор, будешь спать там. — А я тебя в прошлый раз дотащил и не вытолкал… — тихо отвечает макнэ. Хорошо, что Юнги сидит на корточках спиной к нему, копаясь в баре, и Чонгук не видит, как бледнеет старший. Зато Чонгук видит, как вздрагивают его плечи, и слышит, как звякают стаканы в дрогнувших руках. — Шампанское или виски? — нервно оборачивается Юнги. — Виски, — морщится младший, — Мы же не девчонки какие-то, шампанское пить… — А я люблю, — хмыкает Юнги, — Но виски, конечно, больше, — он на два пальца разливает алкоголь по низким стеклянным стаканам, протягивает один Чонгуку, а сам присаживается на край кровати, вытянув ноги. — Подвинься, а. Чонгук, до этого развалившийся на полкровати, принимает сидячее положение и подползает чуть ближе к старшему, секунду мнется, но все-таки укладывает голову на его колени. И вот сейчас момент прямо как раньше. Они молча лежат, Юнги не сопротивляется, позволяет Чонгуку умоститься на своих ногах, а сам одной рукой перебирает его волосы. Чонгуку хорошо, очень хорошо, чужие пальцы аккуратно путаются в волосах, виски вкусный и приятно обжигает изнутри, старший не отталкивает, наоборот, кажется, ему и самому сейчас хорошо. Такое ощущение, что не существует ничего вне этой комнаты, этой кровати, время будто остановилось, вселенная замедлила свое движение, лишь бы эти двое сейчас побыли рядом. Чонгук прикрывает глаза и залпом опрокидывает в себя содержимое стакана, откладывает его в сторону, на покрывало. Чуть задирает голову — Юнги полулежит с закрытыми глазами, облокотившись на спинку кровати, и о том, что он не дремлет, напоминают лишь пальцы, непрерывно перебирающие шелковистые темные волосы, разметавшиеся по его собственным коленям. Он сейчас такой красивый, не такой, каким его обычно видят фанаты — с укладкой, макияжем, в дорогом наряде. Сейчас Юнги красивый по-обычному, такой, каким привык его видеть и неосознанно украдкой любоваться Чонгук — в домашних штанах и простой белой футболке, волосы растрепаны, не накрашенный, опухший, на лбу, ровно посередине, огромный и наверняка болючий прыщ. Но именно такой Юнги кажется младшему невероятно красивым. Чонгук, опьяненный алкоголем, какой-то вязкой, теплой атмосферой и таким вот родным, настоящим Юнги, особо не задумывается — тянет руку к старшему и дотрагивается, куда удается дотянуться — касается чужой груди, невесомо, одними кончиками пальцев. Старший чувствует, вздрагивает от прикосновения, но руку Чонгука не убирает, даже глаз не открывает. Чонгук смелеет, касается чуть ощутимее, опускается ниже, ведет вдоль груди, к животу. Ему не с руки, поэтому он приподнимается и усаживается верхом на чужие колени. Лицом к лицу. Близко. Юнги не реагирует, глаза все еще закрыты. Он лишь задерживает дыхание, а у самого венка на шее колотится как сумасшедшая из-за крови, теперь в три раза быстрее разгоняемой сердцем. Чонгук, осмелевший, снова тянется, касается этой венки, под пальцами ощущается, как она дергается. Гук опускает руку, ведет вдоль острых косточек ключиц, чуть ли не режется ими, и потом ниже, к груди, где так отчаянно колотится сердце. Рука замирает на секунду, пытается нащупать биение, потому что внутри у Чонгука на той же частоте стучит и в унисон сливается. Проводит вдоль живота, тут же напрягшегося под чужими пальцами. В грудных клетках — на ускорение, Чонгуку кажется, еще сантиметр ниже, и сердце просто выпрыгнет, разломав ребра, но он готов хоть кровью собственной захлебнуться, лишь бы не останавливаться. Младший опускает дрожащую руку и кончиками пальцев пробирается под кромку штанов, тянется второй, уже задыхается, сердце — где-то в горле. Но перехватывает не дыхание — руку. — Чонгук, — хриплый голос. Младший поднимает взгляд и встречается с черными глазами Юнги. Там не то, что чернота, там тьма, такая необъятная и поглощающая, что Чонгук тонет, так стремительно тонет, что сейчас он бы и не выбрался, даже если бы сам захотел. Только он не хочет. — Чонгук, иди к себе, — еще более хрипло, будто связки у Юнги отказали, и он отчаянно борется сам с собой за каждое сказанное слово. — Что? Нет… — выдыхает младший и тянется ближе. — Хен, пожалуйста... — Чонгук. Я сказал, иди к себе, — голос тверже стали. Если бы только Чонгук знал, с каким трудом ему эти слова даются. — Хен… — пытается освободить запястье, но старший вцепился крепко, только так и сохраняет дистанцию. — Чонгук, пожалуйста, — Юнги с мольбой заглядывает в глаза младшего, но голос пытается держать твердым. — Прошу тебя, иди, — и отпускает чужие руки, чуть отталкивая их от себя. Чонгук смотрит на Юнги и не может, не хочет принять, что его снова оттолкнули. Но Юнги молчит, и все, что остается Чонгуку — это вскочить с постели, схватить со столика телефон с карточкой и вылететь за дверь. Сердце уже все, уже выпрыгнуло и осталось валяться кровавое на постели Юнги, Чонгуку лишь бы сейчас до номера добежать, скрыться за собственной дверью. Идет — дороги не разбирает, направо, налево, кое-как добирается до двери. Карточка не срабатывает, прикладывает еще раз и еще, но огонек на замке упорно мигает красным. Черт, он схватил не свою карточку. Блять. Как он туда вернется? Но не в коридоре же ему ночевать. Блять, блять. Чонгук разворачивается. Он просто молча зайдет, возьмет свою карточку и выйдет. Хоть бы Юнги уже заснул или зашел в ванную или вышел покурить. Хоть бы его там не было, Гук даже в глаза старшему заглянуть не сможет. Никогда. Замок мигает зеленым, Чонгук делает глубокий вдох и заходит. В коридорчике уже темно, дверь, отделяющая комнату, едва приоткрыта, и сквозь щель просачивается тусклый свет. Чонгук толкает дверь. Юнги лежит там же, облокотившись о спинку кровати. Голова все еще откинута назад, глаза закрыты, а по шее, от подбородка вдоль острого кадыка, стекает капелька пота. Грудь у старшего заметно вздымается под тяжелым дыханием, ноги согнуты в коленях и чуть раздвинуты в стороны, а руки… Одной рукой Юнги остервенело вцепился в простынь, скомканную на постели, а другой водит вдоль своего члена, плотно обхватив ладонью. У Чонгука от этого все внутренности сводит, он не то что за чем пришел не может вспомнить, он дышать забывает, замер в дверях и лишь бы не сойти с ума. Юнги приоткрывает влажные, чуть покусанные губы, как-то рвано, сипло выдыхает, и из-за этого звука, из-за такого старшего, который трогает себя, ласкает сейчас себя так томно и чувственно, у Чонгука слетают все заслонки. — Хен, — в такт с хриплым стоном Юнги выдыхает младший. — Чонгук! Блять! — рука сразу выныривает из штанов и спешит натянуть их обратно, в попытке скрыть то, что сейчас происходило. Юнги вскакивает, в глазах ужас, он мечется, словно загнанный зверь, и даже взгляда поднять не может. — Какого хуя?! Чонгук подлетает к нему, даже выдохнуть не дает и просто сминает в своих руках. Он накрывает чужие губы своими, и теперь все, теперь назад дороги нет ни для кого из них. Потому что Чонгук целует Юнги, а Юнги, блять, Юнги тоже не железный, он отвечает, подается вперед, вжимается в младшего, обвивает его шею руками. Чонгуку так сносит крышу, что он рычит в поцелуй, ему хочется просто разодрать старшего на части, в порошок стереть и заново из пепла возродить, хочется, чтобы тот проделал все то же самое с ним, хочется всего и сразу, лишь бы не разрывать поцелуя, не переставать чувствовать чужое тело в своих руках. Чонгук приподнимает Юнги за бедра и валит на кровать, подминает под себя. Юнги шипит, потому что губы, такие необходимые, больше воздуха нужные сейчас губы, исчезают. Юнги сам приподнимается, притягивает младшего за шею, снова вгрызается поцелуем, впивается короткими ногтями в чужие плечи — лишь бы не оторвали, лишь бы не ушел. А Чонгук не уйдет, он тут уже похоронен, в прах, в пепел в чужих руках рассыпается, дробится на части, горит. Он гладит старшего, кажется, невесомо, но оставляет синяки, потому что невозможно насытиться прикосновениями, хочется трогать Юнги, Чонгук мог бы — он бы ему грудную клетку разодрал и изнутри коснулся. Юнги нечем дышать, он откидывает голову, с хрипом втягивает воздух, а младший уже в шею вгрызается, вылизывает, режется об острый подбородок, о кадык и о ключицы угловатые режется, но это мало, надо чтобы борозды от порезов еще больше, еще глубже. Чонгук чуть отстраняется, стягивает с Юнги футболку, выпутывается из своей толстовки и снова прижимается к горячему телу, к влажным приоткрытым губам. Ведет руками вдоль чужой груди, живота, к пупку. Старший в его руках выгибается, содрогается в немом стоне, сам Чонгука за спину ближе притягивает. Чонгук замирает на секунду внизу чужого, поджавшегося в напряжении живота, и пробирается пальцами под край мягких домашних штанов. И на этот раз его не останавливают. Их сейчас ничто бы не остановило, этот механизм уже запущен, он такой мощной волной их снес, что с легкостью снесет сейчас любое препятствие — ничто не устоит. Чонгук резким движением приспускает чужие штаны, он так близко прижат к телу под собой, что ощущает, как чужой напряженный член горячо и влажно упирается ему в живот. Юнги выдыхает, замирает на мгновение, знает, что через секунду умрет от прикосновения чужих рук. И умирает: Чонгук касается его, касается головки, обводит пальцем дырочку, сочащуюся смазкой, размазывает ее, а после обхватывает чужой член всей ладонью и резко проводит вдоль ствола. И Юнги стонет. Хрипло, надрывно, младший от этого звука дергается весь, вжимается пахом в чужое тело, он в тесных джинсах, и у него самого член стоит так, что больно упирается в ширинку. Юнги чувствует это, дрожащей рукой тянется вниз, только с третьего раза расстегивает пуговицу — молния сама разъезжается под напором — и забирается рукой в чужие боксеры. И тогда стонет Чонгук. Скорее даже не стонет, сипло, рвано выдыхает, но Юнги и этого достаточно, он увереннее обхватывает член Чонгука и начинает двигать в такт чужой руке. И, блять, это такая незамысловатая ласка, но ничего охуеннее Чонгук в жизни не испытывал. Он чуть сильнее, чуть крепче сжимает чужой член, чуть резче двигает рукой, и тело Юнги сводит сладкой, тягучей судорогой. Он любит грубо? Чонгук пальцами зарывается в чужие волосы и оттягивает за них, Юнги под напором откидывает голову, а Чонгук снова вгрызается в его шею, двигаясь еще жестче. Старший дрожит. Вцепившись одной рукой в спину младшего, другой водит вдоль его члена, и их пальцы соприкасаются, они сплелись конечностями, слились в одно целое и рассыпаются в руках друг друга. Чонгук крепче сжимает темные волосы в кулаке и сильнее запрокидывает чужую голову, Юнги даже выдохнуть не может, Чонгук с трудом отдирает себя от его шеи, наклоняется к уху, шепчет тонко, надрывно, почти жалобно: — Хен… Хен… Юнги сходит с ума. Он содрогается в руках младшего, выгибается так, что, кажется, сейчас сломается, приоткрывает влажные губы и, вцепившись в глаза Чонгука темным, мутным взглядом, с надрывным стоном кончает себе на живот. Младший сходит с ума следом, от одного вида такого открытого, чувственного хена, дрожащего от оргазма в его руках, Чонгука просто накрывает. Он грубо толкается в чужую ладонь, чуть сильнее из-за напряжения сжимающую его член. Чонгук никогда в жизни такого, кажется, не испытывал, его трясет, в глазах темнеет, а следом ослепляет взрывающимися звездами, он упирается лбом Юнги в плечо, хрипит, вгрызается зубами в кожу старшего, потому что иначе просто раскрошит себе зубы судорожно сжавшейся челюстью. Чонгук рычит и заливает спермой чужой кулак. Какое-то время они не шевелятся, даже взгляда друг на друга не поднимают. Чонгук так и лежит, уперевшись лбом в чужое плечо, а Юнги обнимает его за спину, оба дышат загнанно и боятся глаза открыть. Потому что ровно в тот момент, когда они посмотрят друг на друга, все это рассыплется на тысячу маленьких кусочков, обнажая холодную реальность. Первый отмирает Чонгук — он приподнимается на локтях над старшим, смотрит в чужие глаза, не знает, что сказать, и нужно ли вообще. Он нависает над разомлевшим Юнги, просовывает руку под его голову, притягивает за затылок, снова целует. Мокро, мягко, нежно, одними губами. Юнги сам тянется к нему, углубляя поцелуй. Еще немного. — Я никуда сейчас не дойду, даже в душ… Можно я останусь?— спрашивает Чонгук, оторвавшись от чужих губ. Так привык к обоюдному холоду, что просит разрешения остаться. Юнги молча кивает. Чонгук перекатывается на бок, прижимается к старшему, укладывается головой на его грудь и почти сразу отключается. Измотанный, Юнги даже подумать ни о чем не успевает — засыпает следом. А через секунду стук в дверь. Юнги с трудом разлепляет глаза. В комнате уже светло, сквозь прозрачные занавески просачиваются яркие солнечные лучи, мягко касаясь темного дерева мебели и подсвечивая летающую в воздухе пыль. Сколько времени? Уже утро? Снова стук, настойчивее. Юнги подрывается встать, но руку придавило чем-то тяжелым. Блять. Он вынимает затекшую конечность из-под головы Чонгука и легонько толкает его. — Чонгук! Блять! Просыпайся, — голос спросонья еще сиплый. — Вставай. Кто-то пришел. Чонгук ворочается, мычит что-то недовольно и медленно-медленно открывает глаза. — Мм, — непонимающе оглядывается, а когда, через секунду, понимает где он, сразу расплывается в довольной улыбке, тянется лениво. — С добрым утром. Хен. — Вставай,— шипит в ответ Юнги. — Кто-то стучится. Иди в ванную, я не знаю, кто там. Чонгук нехотя плетется в ванную, захватив с пола толстовку, а Юнги торопливо натягивает на себя мятую футболку и подлетает к двери. Чимин. — Хен, ты еще спишь? — обеспокоенно заглядывает в приоткрывшееся пространство тот. — Ты проспал! Собирайся, все уже внизу ждут! Мы тебе звонили, ты не отвечал. — Черт, Чимин-и, спасибо, — Юнги растерянно ерошит волосы на затылке. — Иди к ребятам, я сейчас спущусь, десять минут. — Я к Чонгуку сначала, он тоже не отвечает. Как вы так вчера накидались-то, мы же не так много выпили… — уже спиной к двери бубнит младший. Сука, проспал. Проспали. Юнги захлопывает дверь и влетает в ванную. Гук стоит прямо у двери — слушал. — Мы проспали, хен? — равнодушно спрашивает младший, будто лично он вовсе и не проспал, и это не в его пустой номер сейчас направляется Чимин. — Блять, да! — рычит Юнги. — Чимин к тебе идет. Ладно, собирайся тут, выйдешь первый, скажешь, что… Не знаю, бегал. — Это слишком старый прикол, Юнги-хен, даже для тебя, — улыбается Чонгук и тянется за полотенцем. — Ты со мной? Юнги даже не сразу понимает о чем его спрашивают — Что? Нет! — старший отшатывается назад. — Давай быстрее. Пока Чонгук в душе, Юнги сидит на кровати и думает о… Да ни о чем он не думает. Он в таком ахуе, что просто не может пока ни о чем думать. Алкоголь выветрился, туман в сознании рассеялся, и все, что осталось сейчас у Юнги — шок. Блять, он практически переспал с Чонгуком… В смысле… В смысле, они практически переспали. Пиздец. — Хен, — Чонгук выходит из ванной как раз в тот момент, когда Юнги почти впадает в панику. — Я пошел, — и стоит. Смотрит. Ждет. Делает шаг вперед, останавливается. Юнги поднимает на него тяжелый взгляд, и Гук, помедлив пару секунд, отмирает и просто молча выходит из номера. Чонгук ничего не сказал, но посмотрел так, словно… Так, ладно, сейчас в душ. Юнги некогда об этом думать. Слава богу, какое-то время не думать ни о чем удается, потому что вечером фанмитинг, и день с самого утра проходит в суете. В номер Юнги вваливается ближе к ночи, измотанный и разбитый. Он до последнего пытается отвлечься — принимает душ, проверяет почту, входящие сообщения, даже в твиттер залезает. Но рано или поздно обманывать себя становится нечем. Юнги наливает себе полстакана виски и усаживается в кресло. Ну пиздец. Серьезно, это такой пиздец. Отрывки прошлой ночи всплывают смазанными картинками, сменяя друг друга как в плохо смонтированном кино, и в животе завязывается узел, в груди все сжимается, тянет, ноет. Юнги напуган. Напуган тем, что не знает теперь, что делать. Он практически переспал с Чонгуком, и если все происходившее до этого еще можно было как-то объяснить, то это… Да, они были пьяны, но ведь не настолько же, Юнги все отчетливо помнит, помнит, как, сдавшись, в первую очередь самому себе, тянулся к младшему. Он хотел, он так горел, в руках его плавился, с ума сходил. Нечто подобное Юнги до этого испытывал когда-то очень давно, но... блять. На следующий вечер запланирован еще один фанмитинг, и день повторяется почти полностью — репетиция, подготовка, концерт. Чонгук к Юнги не лезет. Не игнорирует, конечно, но делает вид, что ничего не случилось. Понимает, что старшему нужно время. Ему и самому нужно — осмыслить случившееся, понять, что с этим сделать. Чонгук только периодически неосознанно останавливает задумчивый взгляд на старшем, и Юнги уже не знает куда себя деть от этого взгляда, хочется попросить, чтобы не смотрел, отвернулся, вообще отошел. Чонгук, правда, близко и не подходит. Тем же вечером парни возвращаются в Сеул. Юнги сразу скрывается за дверью своей комнаты, закрывается и не выходит до самого утра. Чонгук снова не трогает его, ночью только пишет сообщение: «Спокойной ночи, хен», хотя хочется: «Я не могу перестать думать о том, что случилось, хен», «Я все еще ощущаю твои прикосновения и чувствую твой запах, хен», «Мне страшно, но я готов рискнуть, чтобы снова и снова испытывать это, хен». Но Чонгук только желает спокойной ночи. Юнги не отвечает.