the truth untold

Через несколько недель камбэк, и это не просто камбэк — премьера пройдет на самой церемонии Билборд, где BTS, по прогнозам, еще и награду получат. Когда стало известно, что они не только снова посетят это грандиозное мероприятие как номинанты Top Social Artist, но еще и выступят там, причем впервые с новой песней спустя почти девять месяцев перерыва, все сначала, разумеется, обрадовались, но потом… Потом стало страшно. Страшно не оправдать ожиданий, страшно оказаться в незнакомой стране, где величайшие звезды, большинство из которых и замечает-то тебя только из-за твоих невероятно страстных фанатов, будут смотреть и думать: «Ну что смогут показать мне эти корейские мальчишки, популярные лишь среди малолетних девочек благодаря своим красивым мордашкам и сладеньким голосам?». Шоу-бизнес, а уж тем более западный — это огромный дорогущий аквариум, наполненный острозубыми акулами, которые и друг к другу-то относятся как к потенциальной пище, а чужаков вообще перекусывают на раз. Им безразлично, они сожрут тебя не потому, что захотят сожрать, а потому, что эти хищники даже не заметят того, как лениво щелкнут челюстями и проглотят проплывающую мимо рыбешку. И никто почти не будет вдаваться в подробности, о чем там эти BTS поют на незнакомом языке, какие острые вопросы поднимают и как глубоко копают. Поэтому ты либо впечатлишь их, либо так и останешься в сознании очередным бойзбендом, популярным из-за красивой внешности и активности в соцсетях. Единственное, что позволяет сохранять разум, не поддаваться разрушительному самокопанию и вопросам «а действительно ли мы чего-то стоим?» — это осознание, что все это не ради каких-то других звезд, относящимся к BTS только как к популярному, хорошо продаваемому сейчас товару, а ради АРМИ, не фанатов, а именно АРМИ, которые любят их за то самое глубокомысленное творчество, уникальную настоящесть и огромную, ощутимую ответную любовь. Сколько таких красивых мордашек. Но не будь именно Бантаны особенными — забрались бы они так высоко? Однако они не были бы собой, если бы каждый раз не прыгали выше собственной головы. Поэтому сразу на следующий день после возвращения из Японии начинают не просто интенсивно готовиться к камбэку, они начинают впахивать как проклятые. Альбом давно готов, но это не отменяет многочасовых репетиций, как минимум трех танцев, съемок клипа, фотосессий. Участники активно учат язык, чтобы не воссоздавать бесконечные неловкие американские интервью с прошлого года, и это тоже отнимает силы. Но больше всего сил отнимает страх и чертово самокопание, которое, хоть и понимаешь, что напрасно, но никак из себя не вытравишь — нет-нет, да прошибет мыслью «а что, если мы не справимся?». Юнги мается. Ему, как и Намджуну, все это дерьмо дается тяжелее остальных, ведь именно эти двое стали теми, с кого все началось. Они сложнее остальных принимали свою сущность айдола, разрывались между «настоящей хип-хоп музыкой» и «красивой, но пустой обложкой корейской поп-индустрии». Юнги и Намджун стали родителями этой уникальности Бантан: они самостоятельно продюсировали свою музыку и создавали тексты, в которые вкладывали смыслы большие, чем привыкла к тому к-поп индустрия. Эти двое еще с предебюта затрагивали в своем творчестве острые вопросы, осуждали ту паршивую реальность, с которой сами же и сталкивались. Каждый участник уникален и вносит огромный вклад в общее творчество, не будь хоть одного из них, не было бы и Бантан в таком виде, в каком они любимы сейчас. 7-1=0 — это действительно про них. Но Юнги чувствует на себе большую ответственность. И он мается. Больше всего мается из-за того, что несколько дней назад случилось в Японии. Это не дает ему покоя, отвлекает, Юнги дышать спокойно не может, находясь рядом с Чонгуком, не то что концентрироваться на работе. Младший и сам не дает Юнги покоя, тянется к нему, кидает задумчивые взгляды в его сторону, пытается коснуться, проявить внимание, заполучить внимание в ответ. И именно это травит Юнги хуже страха перед Билбордом. Он так не привык, для него работа всегда на первом месте. На последней съемке концепт-фото парни уже вымотаны до предела и, честно говоря, немного на нервах — за два дня они побывали в четырех местах, сменили кучу нарядов, отсняли несколько тысяч фото и просто выдохлись. Юнги отстрелялся одним из первых и в перерыве до общей съемки идет на небольшую кухню в студии, которая с самого начала манит его огромным навороченным кофе-автоматом. Бодрящий напиток сейчас не помешает, к тому же Юнги хочется хотя бы ненадолго изолироваться от людей и дать глазам передохнуть от слепящего света студийного оборудования. И особенно от одной ослепляющей кроличьей улыбки. Юнги жмет на кнопку с большим американо и в нетерпении стучит пальцами по автомату. Черт, как же он заебался. — Хен, — Юнги оборачивается и встречается взглядом с Чонгуком, нервно переминающимся с ноги на ногу. — Ты за кофе, да? Я тоже. — Ты не пьешь кофе, — напоминает Юнги и отворачивается обратно к автомату, с громким жужжанием готовящему горячий ароматный напиток. — Угу, — хмурится Гук. — Но не высыпаюсь в последние дни. Решил все-таки выпить. Взбодриться. Может, латте какой некрепкий... Юнги не отвечает. Машина уже закончила приготовление, стакан постепенно наполняется кофе, а комната — его приятным терпким ароматом. Юнги забирает стаканчик и собирается уже покинуть помещение, когда его легонько перехватывают за плечо. — Юнги-хен, послушай, — выдыхает Гук ему прямо в лицо. — Я много думал, о том, что случилось… тогда. Сейчас, наверное, не время и не место… — Да, Чонгук, ты прав, сейчас не время и не место, — резко прерывает его Юнги и снова порывается выйти, но хватка на плече становится сильнее. — Нет, Юнги, стой, — голос у Чонгука срывается. — Пожалуйста, выслушай сейчас, хватит убегать. Я думал о тебе, если честно, давно думал, еще тогда… Знаешь, после того, что случилось... — Чонгук на секунду прекращает тараторить и выдыхает. Ну же, соберись, почему рядом с Юнги ты превращаешься в растерянного ребенка. — Сначала я не знал, как к этому относиться, не мог понять, что это вообще значило, почему это произошло. Но, Юнги, я много думал и понял, что хотел этого. И сейчас хочу. Для меня то, что случилось, было не просто так. Для тебя тоже, — больше утверждает, чем спрашивает Гук. — Послушай, Чонгук, — Юнги вздыхает перекладывает картонный стаканчик из одной руки в другую. В глаза не смотрит, взгляд в пол. — Ты правда не вовремя затеял этот разговор, но если хочешь прямо сейчас — я скажу сейчас, — он резко поднимает взгляд черных глаз, от чего Гука будто током прошибает. — Впереди у нас Билборд и камбэк, и вообще очень много работы. Ты сам знаешь, как мы вкалываем. И мы знаем, для чего мы вкалываем. Поэтому… Чонгук, только не воспринимай это как личное... но нам правда лучше сделать вид, что ничего не было, и сконцентрироваться на работе. Нам нельзя сейчас отвлекаться на всякую ерунду. Гук сверкает почерневшими глазами. Ему кажется, что этот коктейль из злости, ярости и обиды, закипающий в груди, просто разъест его изнутри, если Юнги скажет еще хоть слово. — Ерунду? Для тебя это было ерундой? — Чонгук произносит это слишком громко, и оттого лишь сильнее слышно, как его голос дрожит. — Нет! Юнги, я не поведусь на это. Да, сейчас нам некогда, мы можем пока и не отвлекаться, работать. Но давай поговорим, когда все закончится! Через месяц-другой все устаканится. Юнги, я хочу... — Чонгук, нет, — прерывает стальным голосом Юнги. Пожалуйста, Чонгук, заткнись, ты же сам себе делаешь хуже. — Мы не будем об этом говорить. Нам лучше прямо сейчас забыть о случившемся, это было… Закончить Юнги не успевает. Сильные руки больно припечатывают его к стене, он жмурится, смиренно ожидая удара, на который он никогда в жизни не ответит, потому что заслужил, потому что его не просто ударить — его на части разорвать, в порошок стереть, и все равно этого будет мало для такого как он. Но вместо кулака на своем лице Юнги чувствует чужие губы. Только это не поцелуй. Чонгук обвиняет его, этим поцелуем показывает, как ему больно и обидно, буквально кричит в ярости и молит о пощаде одновременно. Чонгук терзает его рот, вгрызается в губы и сжимает так, что кости хрустят. И это в миллион раз больнее, чем если бы Гук просто размазал старшего по стене. Юнги на поцелуй не отвечает, пытается отвернуться, но лицо фиксируют чужие ладони. Он отбивается одной рукой, как может, брыкается, пытается вывернуться, и только когда ногой бьет Чонгука по колену, тот чуть отстраняется, продолжая сжимать его лицо руками. — Отъебись от меня! Это было ошибкой, Чонгук, — шипит Юнги в чужие губы настолько ядовито, насколько может. — Я не хотел, я был пьян, мы оба были! Этой хуйни не должно было случиться, пойми, блять, не должно! — Нет, Юнги, — Чонгук повышает голос, лишь бы заглушить чужие слова, что кожу наживую вспарывают и сердце полосуют. — Мы не были пьяны настолько, ты сам знаешь. Юнги, не обманывай хотя бы себя! Мы оба отдавали себе отчет в том, что делали и оба этого хотели. Это не было ошибкой, Юнги. Я понял это, я знаю, что ты просто боишься, поэтому пытаешься сбежать, Юнги, пожалуйста, я… — Я не боюсь, Чонгук, — выплевывает ему в лицо старший, отчетливо проговаривая каждое слово. — Я жалею об этом. Ты понял? Я убегаю, потому что жалею о том, что случилось. И если бы я мог вернуть время назад, я бы ни за что этого не допустил. Чонгук смотрит на Юнги так, будто не верит, что старший мог такое сказать. Заглядывает в глаза, бегает взглядом по чужому лицу, будто ищет, ищет хоть одну подсказку, намек, что Юнги соврал, что он это специально, что он просто боится, потому и отталкивает... Но бледное лицо напротив неподвижно и холодно в своей фарфоровой идеальности, только глаза полны… ненависти? Юнги его... ненавидит? Чонгук сдается. Он резко отпускает старшего, практически отталкивает его от себя и вылетает прочь из кухни. Юнги действительно ненавидит. Он так сильно ненавидит себя, что даже дышать не может — грудную клетку сдавливает. А еще это так блядски больно: свинцовая маска обжигает, намертво прикипая к лицу, шипы больно впиваются в кожу, оставляя глубокие кровоточащие следы, а песочный замок только что рухнул и погреб Юнги под собой, не позволяя ни моргнуть, ни вздохнуть так, чтобы не надышаться песочной пыли. Юнги хочется кричать, но он не может. Все, на что его хватает — это сжать картонный стаканчик в руке. Нежную кожу руки обжигает огненно горячей жидкостью, кофе заливает пол, одежду. К Юнги сразу же подлетает Хосок, из ниоткуда оказавшийся на кухне, тянет его к раковине, подставляет обожженную руку под холодную воду, что-то приговаривает, успокаивает. Юнги почти не слышит ничего, бормочет что-то про случайность, а у самого в ушах стук собственного сердца, да будто вода, отделяющая внешние звуки от сознания трехслойной стеной. Юнги оборачивается к двери, из которой несколько секунд назад выбежал макнэ, и встречается взглядом с Намджуном, стоящим в проеме. Фотосессию заканчивают быстро. Остается отснять лишь общие фото, что занимает не так много времени. Юнги сваливает все на то, что просто плохо закрыл стаканчик. Стафф кое-как обрабатывает небольшой ожог, смазывает покрасневшую руку маслом, чтобы не так щипало, и отправляет на съемочную площадку. Ни Хосок ни Намджун ничего не говорят. Юнги даже не понимает, слышали они весь разговор или заглянули на кухню уже после, привлеченные шумом и криками. На самом деле он об этом не думает. После съемок Юнги забирается в самый дальний угол машины и утыкается взглядом в окно. Только не видит ничего и не слышит, находится глубоко внутри себя, копается, пытается возвести рухнувшие замки обратно или хотя бы вытряхнуть песок, покрывший пылью все внутренности, забившийся в каждый сосуд, каждую венку, залегший между век и даже в легкие просочившийся, царапая и разрывая мелкими частичками нежные капилляры. Чонгуку в другом конце салона не лучше. Он осознал наконец, что старший для него не просто хен, друг, наставник. Что не просто так его тянет к Юнги невидимой силой, что не просто так бешено сердце в груди колотится, когда он рядом. Чонгук всегда это в глубине души понимал, чувствовал, но только оказался наконец готов принять. Он понял, почему дышать раньше нормально не получалось, почему легкие будто по-другому работать начинают, словно воздуха в них может поместиться больше, когда старший находится в поле зрения, на расстоянии вытянутой руки, а лучше рядом, не на расстоянии — прямо под рукой, касаясь и прижимаясь как можно ближе. И когда Чонгук оказался готов сделать вздох, вдохнуть наконец полной грудью, он лишь надышался песком от замков, с оглушительным грохотом рухнувших внутри чужой судорожно вздымающейся грудной клетки. И сидят оба в разных концах машины, одно дыханье на двоих делят, тяжелое, вязкое, вперемешку с песком, думают о том, что песок есть иная форма стекла. Иногда — осколки двух разбившихся вдребезги сердец.