the truth untold

Юнги сходит с ума. Он не знает куда себя деть, мечется, пытается убежать, спрятаться, сделать хоть что-нибудь, лишь бы не так болело. Но все одно — чем больше он бегает и прячется, тем сильнее впиваются в кожу обвившие его с ног до головы шипы, оставляя глубокие порезы и рваные раны. Каждое утро Юнги уезжает в студию, возвращается за полночь, не жрет почти ничего, кроме колес, и курит, почти не скрываясь. Каждый день он пустой. Раньше, особенно когда ему было плохо, он наполнял тетради текстами и нотами, а музыка в ответ наполняла его смыслом. Сейчас он не может писать — исчерчивает листы черными линиями, путает клавиши, мучается, изнутри гниет, гаснет. Сейчас плохо и темно настолько, что, кажется, он никогда больше не увидит свет. Хуже становится, когда приходится выходить из студии на репетиции, прятать глаза от Чонгука, и вместо этого натыкаться на сочувствующий взгляд Чимина, понимающий Хосока, серьезный Намджуна. Юнги никогда не был весельчаком, но сейчас все видят, что с ним не все в порядке. Он худеет и физически увядает. Буквально за неделю до камбэка в студию к Юнги стучится Намджун. Старший долго не открывает, судорожно пытаясь натянуть на лицо хоть немного приветливое выражение, и, все же забив на эту бесполезную затею, идет к двери. — Эй, ты чего? — Юнги делает вид, что удивлен визитом лидера. — Можно? — Намджун на плохую актерскую игру не ведется и тянет дверь на себя. — Конечно, проходи. Намджун усаживается на диван, Юнги за компьютер, спиной к нему. Делает вид, что очень занят, наигранно задумчиво переставляет туда-сюда дорожки в давно уже готовом только что открытом из архива треке. Намджун, конечно, все видит и понимает. — Юнги, — между собой Намджун редко обращается к старшему с приставкой, слишком многое они вместе прошли, чтобы формальничать. — Послушай. Я вижу, что с тобой не все в порядке… — Со мной? Да нет, все ок, — Юнги перебивает его на полуслове и жмет плечами. — Я в порядке. — Я живу с тобой больше восьми лет, четыре из которых в одной комнате. Я знаю, когда ты не в порядке. И знаю, почему, — устало говорит Намджун. Он пришел сюда не как лидер, а как друг, потому что это уже не про работу. Это давно, уже лет семь, совсем не про работу. Но Юнги не позволяет ему перейти в плоскость разговора двух друзей, потому что тогда придется… Нет, Юнги будет говорить с ним холодно и строго, как мембер и лидер. — Да, ты прав. Я немного переживаю, ну ты сам знаешь. И устал физически, мне тяжело дается этот камбэк, — поясняет Юнги повседневным голосом. — Но тебе не стоит волноваться, ты же, блять, меня знаешь, я нас не подведу. Просто отосплюсь денек… Намджун слушает молча, кивает, делает вид, что ведется на это дерьмо. Пусть, пусть говорит, пусть думает, что Намджун верит, пусть сам поверит в свои слова и расслабится, спрячет иголки. — … отдохну, может, куплю какие-нибудь энергетические витаминки, — смеется, но этот звук для обоих не мягче, чем скрежет. — Угу, я понял, — Намджун подходит ближе, хватается за спинку кресла и разворачивает Юнги к себе. — Витамины это круто. Полезно. А что будешь делать с Чонгуком? — М? Причем тут он, — напрягается старший. — Я не... — Знаешь, Чонгук правильно тебе сказал, — наклоняется лидер ближе к чужому лицу. — Не лги хотя бы себе. Юнги, нужно быть слепым, чтобы не видеть того, что происходит все эти годы. Мы все молчим, потому что уважаем друг друга, не лезем туда, куда не нужно, иначе мы бы все друг друга уже поубивали. Но мы же не идиоты. Юнги, семь лет. Ты семь лет себе душу раздирал, защищая его, — тычет его Намджун пальцем в грудь. — Но его больше не надо защищать, он вырос. Перестань оберегать его и перестань оберегать себя. Юнги, перестань бояться. Он сильный парень, он за вас обоих справится, поверь, он готов к этому. Просто позволь ему. Позволь себе. — Намджун, ты не понимаешь, о чем говоришь… — Юнги дрожит, он даже взгляд поднять на друга не может, потому что боится увидеть там презрение. — Правда? — хмыкает старший, — Возможно, если бы ты хоть на секунду вылез из своей пещеры, в который ты намеренно себя похоронил, ты бы заметил много интересного вокруг. У всех случается дерьмо, нас всех ранят, нам всем бывает больно. Но только ты один слишком труслив, чтобы перешагнуть через свои страхи, и просто, блять, попробовать жить дальше. Юнги, отпусти ее и дай Чонгуку шанс. Дай шанс вам обоим. Он не заслуживает того, чтобы страдать из-за того, что ты когда-то там обжегся. И не подведи его, Юнги, потому что, клянусь богом, уж он-то тебя не подведет. Намджун еще секунду смотрит в бледное перепуганное лицо старшего, а потом отстраняется и молча выходит из студии. Юнги так и сидит в кресле, почти не моргая, и смотрит на дверь, из которой только что вышел лидер. Его тонсен, его друг. Который, кажется, как и остальные, знает гораздо больше, чем казалось Юнги. Чуть позже он возвращается в квартиру. Опять пусто внутри, опять в груди все сдавило железными прутьями, а в глотку и ноздри песок забился, ни вздохнуть ни сглотнуть. Юнги идет на кухню, слава богу, время уже второй час и парни спят. Он тянется за стаканом, опять ругается на высокие полки, а в груди что-то неприятно ноет. Юнги набирает воды, опрокидывает в себя почти залпом, только песок никуда и не девается, будто наоборот расползается по всему телу, залегает даже под ресницы. Иначе почему так слезятся глаза? Юнги думает о том, сможет ли он когда-нибудь жить без этого привкуса во рту и скрипа песка на зубах. Он опускает стакан в раковину и открывает кран. Стоит несколько минут, наблюдая, как вода наполняет емкость, переливается через края, пенится, шумит. Этот звук в абсолютной тишине кухни как белый шум гипнотизирует, и Юнги не слышит мягких шагов, не замечает движения чужого приближающегося тела. Понимает только, когда к нему прижимаются сзади, упираются крепкой грудью в спину, резко обхватывают сильными руками поперек туловища, выбивая воздух из легких. Чей-то холодный нос касается выпирающей косточки на спине, ведет вверх, вдоль шеи, к загривку, зарывается в чуть растрепанные волосы. Этот кто-то делает вдох, глубокий и судорожный, втягивает в себя пропитанный жасмином, мускусом и пряностями воздух, и выдыхает горячо, рвано, прямо в чужой затылок. — Прости, хен, — горячий шепот опаляет ухо. — Я очень скучаю по тебе. Пожалуйста, давай просто постоим вот так немножко. И они стоят. Минуту, другую, пять — уже непонятно, время замерло, и на самом деле с равной вероятностью могла пройти всего одна секунда, а могла и целая вечность. Юнги не вырывается, он вообще замер и не шевелится, боится даже глаза открыть. Дыхание обжигает, чужие руки легонько, почти невесомо гладят, слегка очерчивают еще сильнее заострившиеся в последнее время ключицы, грудь, в которой снова поршнем колотится на той же частоте, что и за спиной, касаются пальцами напряженного живота. Кажется, что нет ничего, никаких звуков, кроме судорожного дыхания на ухо и рук, которые сейчас будто повсюду. А через секунду они исчезают так же внезапно, как и появились. Сразу становится так невыносимо холодно, кажется, будто все вокруг покрылось толстым слоем льда. Пол, стены, даже Юнги весь покрылся ледяной коркой. Снаружи и изнутри. Этой ночью он снова не может уснуть без снотворного.