the truth untold

В мае наступает камбэк. Америка, известные шоу и интервью с именитыми ведущими, красная дорожка, церемония, АРМИ, которых только и слышно в зале, куча знаменитостей, жаждущих лично познакомиться с к-поп сенсацией, заслуженная награда, потрясающее выступление — все проносится яркой, шумной чередой, смазанной в сознании и слившейся в одну цветастую картинку. Особенно для Юнги. Он старается, выкладывается на все сто, нет, двести, выступает идеально, участвует в интервью, даже шутит, общается, смеется. Но его будто бы нет. Другим незаметно, для стаффа Юнги как Юнги, он вроде всегда такой вялый, главное, работу выполняет на отлично. Но парни замечают. Почти все время, когда их не снимают камеры, когда они не репетируют и не работают, Юнги нет. Он либо дремлет, но чаще просто сидит с закрытыми глазами, либо находится где-то очень глубоко внутри себя. Честно сказать, измотанный и физически, Юнги плохо перенес перелет, и все время мучается от лютого джетлага и акклиматизации — Чимин с особым пониманием заботится о старшем, сам такое в прошлый раз перенес. АРМИ разглядывают свежие фото и видео, с волнением отмечая, что на Юнги все время будто лица нет, он, кажется, даже похудел еще сильнее. Но откуда им знать, что происходит на самом деле? АРМИ не остается ничего, кроме как списать все на физическую измотанность и волнение ребят. Тем более, в твиттере новая фишка — называть репера маленьким мяу мяу, и такой Шуга как раз прекрасно вписывается в образ тихого, ленивого и вечно сонного кота. Единственное, что проходит не по плану — примерно за пятнадцать минут до самого выступления Юнги пропадает из гримерки. Никто не замечает, потому что не до этого — в помещении шум и суета. Только Чонгук, который в последнее время привык краем глаза следить за старшим, понимает, что его нигде не видно. Чонгук волнуется. Старший в последнее время почти не ест, толком не спит и вообще херово себя чувствует. Макнэ это, разумеется, видит и, что бы там ни случилось, он все равно переживает за Юнги. Вдруг ему стало плохо? Юнги, как и другие, ничего тут не знает, вряд ли он один пошел бы куда-то далеко. Чонгук выходит из гримерки, на ломаном английском интересуется у местного стаффа, где туалет, и неуверенно направляется вглубь длинного узкого коридора. Толкает дверь, и, слава богу, Юнги здесь. Облокотился руками на раковину и стоит с опущенной головой, видно только, как спина вздымается под тяжелым дыханием. — Эй, ты в порядке? — подлетает к нему Чонгук и взволнованно заглядывает в бледное лицо, — Тебе плохо? — М? — Юнги поднимает затуманенный взгляд. Он немного не в себе, даже не шугается младшего, — Нет, я в порядке, — замолкает на секунду, но потом признается, — Просто волнуюсь. — Эй, ну ты чего, — Чонгук тянется к нему, чтобы похлопать по плечу, но осекается и руку убирает, — Нам не о чем волноваться. Помнишь, да? Юнги… Хен. Мы там, где должны быть и мы делаем то, что нужно, — улыбается, — Не кому-то должны, а себе. Мы должны себе делать то, что мы хотим, и я знаю, что ты этого хочешь. Посмотри, где мы, хен. Ты пообещал, что мы справимся, и мы справились. Теперь я напоминаю тебе. Мы справимся и с этим. Старший поднимает на макнэ растерянный взгляд. Он помнит? — Да, ты прав, — выдавливает улыбку в ответ, — Все в порядке. Я сейчас успокоюсь и приду к вам. Пару минут. — Давай, мы ждем тебя, — Чонгук, так и не решившись прикоснуться, снова улыбается и направляется к выходу. — Чонгук, — младший у двери оборачивается на свое имя, — Спасибо. Гук кивает и выходит из туалета. Юнги еще несколько минут стоит у раковины и вспоминает. Почти пять лет назад. Маленькая тесная гримерка, буквально пара стульев, несколько вешалок и среднего размера зеркало, зато большущий кожаный диван во всю стену. Бантанам тогда выдали совсем скромное, чуть ли не подсобное помещение, иначе не положено — эти мальчишки только-только дебютировали, и, уж простите, не от YG или SM, не профессиональную же гримерку им, как настоящим айдолам выдавать. Стафф глотал возмущения и обиду, разглядывая помещение. Как смотреть в глаза мальчишкам, когда они увидят, где им предстоит готовиться? Только вот мальчишек тогда почти не волновали размеры гримерки, в котором одни стилистки-нуны густо подводили их глаза черными карандашами, другие навешивали тяжеленные золотые цепи, кожаные шипастые браслеты и прочие вычурные аксессуары, а из угла в угол суетливо бегал немногочисленный стафф, больше из-за волнения, чем по делу. Помещения, из которого они в последний раз выйдут никому неизвестными трейни маленького, скромного БигХита, но вернутся в которое либо успешными начинающими звездами, либо облажавшимися нугусами, потому что такой провальный исход и предсказывали их жалкому агентству. Интервью на тот момент уже отсняли, костюмы нацепили, макияж был на месте, хоть и подтекал в уголках глаз из-за волнения и густой едкой духоты. Все было готово. Не готовы были только трепещущие сердца семерых парней, мир которых сузился до одного, такого ничтожного в масштабах вселенной, но такого вселенски важного в масштабах их жизней — сцены. Сцены, на которой они впервые выступят не как сольные танцоры, не как андерграундные реперы или серая массовка известных айдолов. Сцены, на которую они впервые выйдут как Бантан Сонендан и где впервые встретят самых важных, единственно имеющих значимость людей, которых всего пару месяцев спустя гордо назовут АРМИ. — Слушайте, сцена чуть больше, чем мы думали, я боюсь, мы будем смотреться кучковато. Парни, давайте пошире, когда расходитесь на припеве, делайте шаги больше. И вообще движения шире, только синхронно, — Хосок на пару с Сондыком нервно прикидывал, как поправить хореографию к No More Dream, чтобы адаптировать ее к размерам сцены. Официального прогона им, конечно, не предоставили, — Да не паникуйте, сейчас прогоним пару раз, — успокаивал Хосок впавших в уже предистеричное состояние Джина и Намджуна. Остальных потенциальные изменения пугали не так сильно, они справлялись с танцами на порядок лучше этих двоих. Хосок дождался, пока стилистка закончит с макияжем, и потащил всех в коридор — в гримерной места для репетиции точно не хватит. — Где Гук? — оглянулся Тэхен. Уже тогда эти двое были вместе, и их духовной связи можно было просто завидовать. Потому и отсутствие младшего Тэхен ощутил почти затылком. Правда, вопрос задал больше риторический, о причине отсутствия макнэ все догадывались, — Я схожу за ним… — Тэхен, давай я. Репетируй, — Юнги похлопал тонсена по плечу и легонько улыбнулся. Почему Юнги не позволил пойти ему, а вызвался искать Чонгука сам? Во-первых, Чонгука не нужно было искать, все догадывались где он. Каким бы уверенным, талантливым и ответственным уже тогда не казался макнэ бантанов, даже мало-мальски знакомые с ним люди знали, что он, вообще-то, очень застенчивый и чувствительный ребенок. Дебютный день тяжелым скрипучим грузовиком туда-обратно проезжался по нервам каждого, но младшего задело сильнее всего. С самого утра Гук был буквально сам не свой, и хоть волнение не отражалось на его работе — каждая нота и каждое движение были на своем месте — Чонгук, полностью погруженный в свои мысли, игнорировал хенов и стафф, а по гримерке перемещался бесшумной бледной тенью. В итоге, ребенка, видимо, совсем накрыло, и он решил справиться с проблемой привычным образом — выйти подышать на улицу, подальше ото всех. Ну да, стоял тогда, мелкий такой, ну буквально маленький крольчонок, облокотился о высокий бетонный забор, ограждающий здание телеканала от любопытных глаз и пронырливых фанатов, и шептал себе что-то под нос. Старший, заметив Чонгука, ускорил шаг. Во-вторых, Юнги не позволил Тэхену пойти, потому что тот явно нервничал не меньше. Ну что он мог сказать Чонгуку, если и сам наверняка был готов умчаться куда угодно, лишь бы не прогонять в сотый раз заученную до автоматизма хореографию, потому что лучше умереть от изнеможения, чем облажаться на дебютном шоу-кейсе? Глядишь, пришлось бы разыскивать уже обоих, и не факт, что нашлись бы так легко. Юнги, конечно, тоже переживал, все они в тот день были на нервах. Но Юнги, в силу возраста, и, в плохом смысле, богатого жизненного опыта, лучше остальных умел справляться с эмоциями и правильно подбирать слова. — Чонгук-а, ну ты чего тут? Мы там прогоняем хореографию заново, Хосок-и и Сондык-хен решили, что для такой большой сцены нужно расширить расстановку, — Юнги нарочито расслабленно обратился к Чонгуку, будто не искать и успокаивать его пришел, а просто случайно заметил по пути. Младший не очень любил, когда к нему относились как к ребенку. До сих пор не любит, — Нам бы поторопиться, а то ты за секунду запомнишь, а мне надо раз пятьдесят повторить… — Хен, я боюсь, — Чонгук поднял на Юнги эти свои огромные оленьи глаза, до краев наполненные страхом и готовые вот-вот наполниться еще и слезами. У старшего от этого взгляда по спине пробежал целый табун мурашек. — Эй, Чонгук-а, ты чего, уж тебе переживать не о чем. Ты самый талантливый из всех нас, никогда не ошибаешься, тебе действительно нечего бояться... — Я не ошибиться боюсь, хен. Мне страшно, что назад дороги не будет. Получится у нас или нет, ничего уже нельзя будет вернуть. Я боюсь, не знаю, я не уверен, что делаю правильный выбор. Точнее, я не то чтобы не уверен, в том, что хочу этого, просто, не знаю, вдруг это все напрасно и вообще не моя жизнь, я очень этого хочу, но не знаю должен ли, я… — Эй, эй, — Юнги прервал начинающуюся истерику макнэ, схватив за плечи и легонько встряхнув, — Успокойся. Послушай, я понимаю твои переживания. Знаешь, я испытываю сейчас примерно то же самое. Я уверен в своих способностях, но не уверен, что поступаю правильно, я постоянно думаю о том, туда ли я иду и нужно ли мне все это. Впереди у нас очень тяжелый путь, даже если сегодня… когда сегодня у нас все получится, нам все равно предстоит много работать, выгрызать свой успех зубами, доказывать, что мы чего-то стоим, добиваться уважения… чтобы вот так не переодеваться в каморке на пятнадцать квадратных метров, — хмыкнул Юнги, — Я тоже думаю об этом, Чонгук. Чаще, чем ты, чаще, чем остальные парни, потому что я хорошо знаю, какой дрянью бывает жизнь, и как никто представляю, какое дерьмо может нас ждать. Но знаешь, что мне помогает? Я стараюсь думать не о том, что кажется правильным, а о том, чего я хочу. Не важно, что мне самому это кажется ошибкой, но я хочу, очень сильно хочу, чтобы люди слышали нашу музыку, чтобы, пусть и немного, но она делала их счастливее, помогала им. Я действительно хочу заниматься этим. А поэтому я буду это делать. Я должен. Не кому-то — только самому себе. Должен делать то, что я хочу. И плевать, каким неправильным это кажется, насколько это пугает, насколько выматывает и осложняет жизнь. Потому что я этого хочу. И знаешь что, Чонгук-а? Ты тоже должен. Потому что ты этого хочешь. Мы справимся, мелкий. Тогда показалось, что прошла вечность, хотя на деле всего несколько секунд. Чонгук смотрел на носки своих кед и упорно не поднимал взгляд. А Юнги с бледного лица глаз не сводил, надеялся, что Чонгук поймет. И Чонгук понял, ну конечно же, он понял. Этот ребенок все всегда понимал. Он наконец поднял взгляд на Юнги, и улыбнулся так широко, что у старшего тогда не осталось сомнений — они точно справятся. А через пару часов они впервые выступили на сцене не как сольные танцоры, не как андерграундные реперы или серая массовка настоящих айдолов. Они впервые вышли на сцену как Бантан Сонендан и впервые встретили там самых важных, единственно имеющих значимость людей, которых всего пару месяцев спустя гордо назвали АРМИ. Сейчас, пять лет спустя, они забрались так высоко, как, сами не думали, что когда-нибудь заберутся. Юнги возвращается в гримерку. Да, тем жалким пятнадцати метрам такое и не снилось — у них огромное, круто обставленное помещение и много стаффа, дорогущие костюмы и заслуженное уважение. Их АРМИ сейчас в зале, кричат, рукоплещут, ждут своих пуленепробиваемых мальчиков, и никого кроме них там не слышно. Парни выходят на сцену самого Билборда, а фанчаты, заглушающие любые звуки в этом зале, принадлежат не кому-то — им. Корейским мальчикам из Кореи, поющим на корейском языке о себе и своих жизнях, своей молодости и своем взрослении, своих мыслях, страхах и радостях. Мальчикам, которых еще пять лет назад разместили практически в подсобке, потому что они были никем, и которых еще даже несколько минут назад воспринимали лишь как миленький и крайне эффективный маркетинговый инструмент. Но вот они здесь, на сцене, поют, и нет ничего кроме них, этой самой сцены и их АРМИ, чьи тысячи сердец бьются в такт со звучащими нотами и резкими движениями, стучат в унисон с семерыми другими сердцами. И их пуленепробиваемые мальчики справляются. Как и пять лет назад. Как и всегда. Все проходит потрясающе, даже лучше, чем ожидалось. Бантаны покоряют даже тех, кто до этого никогда о них и не слышал, знакомятся с кучей звезд, точнее, можно сказать, это звезды знакомятся с ними, нахваливают и даже договариваются о паре коллабов. Сам Джон Ледженд просит подписать альбом для дочери, мол, она просила взять автограф, если папа встретит BTS. Парни не могут поверить своим глазам, что Джон из собственной сумки достает их альбом, а Юнги отмечает про себя, что дочери Джона, вообще-то, не больше двух лет. Как говорится, добро пожаловать в семью, Легенда. В конце церемонии Бантанов зовут на афтепати, но они, по традиции, уезжают в отель и проводят трансляцию с теми, кто для них по-настоящему важен. Они с облегчением рассказывают АРМИ как все прошло, как любят их и как благодарны, и даже Шуга немного выдыхает. Впервые проскакивает мысль, что, может, все однажды наладится, в конце концов, музыка — это его главная страсть, смысл его жизни, основная ее цель. Потом, правда, невольно оборачивается, цепляется взглядом за Чонгука, со шкодливой улыбкой вертящего бокал с шампанским в руках, потому что в Штатах ему еще нельзя пить, по крайней мере, на камеру, и понимает, что нет. Кажется, не главная. Кажется, не наладится. Они празднуют, пьют, смеются, болтают и неверяще вздыхают. Прошел год, но сколько всего изменилось, как они сильно выросли и в музыкальном плане, и в личном. Юнги обводит взглядом ребят — и правда, даже лица у них за год будто стали взрослее, серьезнее. Хотя нет, он передумал, потому что Чимин бессовестно дразнит Джина пирожным, не давая тому укусить сладость, и эти двое сейчас прямо вот настоящие дети. Юнги улыбается, глядя на них, и невольно снова переводит взгляд на Чонгука. Тот дорвался до шампанского и сейчас пристает к Тэхену с распросами про Шона Мендеса, который подошел к ним, пока Чонгук был в туалете. Старший в красках рассказывает, а глаза макнэ по-детски светятся восхищением вперемешку с обидой. Только вот действительно ли он все еще ребенок? Спустя примерно час Юнги еще раз поздравляет всех и, сославшись на плохое самочувствие, уходит в свой номер. Лицо Чонгука, до этого весело щебетавшего с Тэ, сразу вытягивается, он мрачным взглядом провожает старшего и опрокидывает в себя сразу полбокала. — Ну и долго все это дерьмо будет длится? — толкает его в бок Тэхен, от чьего взгляда, разумеется, ничто не уходит незамеченным. — М? Ты о чем? — наигранно растерянно оборачивается на него Гук, снова натянув на лицо радостное выражение. — Я про вас с хеном, — Тэ кивает на дверь, — Вас самих еще не заебало друг от друга бегать? — Что? Мы не бегаем, он же сказал, что просто плохо себя чувствует. — Да-да, он просто плохо себя чувствует, — передразнивает его старший, — Мне это все просто кажется, а ты просто сходишь из-за него с ума. Все, конечно же, просто. Чонгук, прекращайте это. — Тэ, — вздыхает Гук и откладывает бокал, — Я тебе сейчас кое-что расскажу, только не... В общем, у нас с ним кое-что было. В Японии. Я сначала сам не знал, как реагировать, но в итоге мы поговорили. Тэ, я признался ему, что он мне нравится, а Юнги ответил, что это было ошибкой. И что он жалеет, — на одном дыхании выдает Чонгук, даже не глядя в глаза напротив. — А ты не думал, Гук, что он не жалеет, а тупо боится? Шуга-хен сложный человек, закрытый и колкий, но поверь, для тебя в его сердце точно есть особое место. — Ты ошибаешься, Тэ, я так и сказал ему, что он просто боится, а он… — А он, разумеется, сказал, что нихуя он не боится, и вообще мудак ты, а не он, — прерывает его Тэхен со смешком. Ну как дети, честное слово, — Или ты что думал, что хен сразу сломается, включит принцессу и попросит тебя стать его принцем, чтобы защищал от всех страхов и бед? Чонгук, Юнги — сам принц и это он привык всех защищать. А ты для него — ребенок, которого защищать надо первую очередь. Вот он и защищает тебя. От себя. Чонгук долго молчит, а после растерянно поднимает глаза на Тэхена. — И что мне делать? — Честно? Я не знаю, Гук-и, — с сожалением поджимает губы Тэ, — Я бы подсказал, но ты его явно лучше меня знаешь. Не знаю, докажи ему, что ты уже взрослый и тебя не надо оберегать. — Не уверен, что знаю его лучше. Мне иногда кажется, что я совсем его не знаю, — хмыкает Гук и снова целиком опрокидывает в себя только что наполненный стакан. Спустя еще пару часов, парни и стафф, который в этот раз праздновал с ними, расходятся по своим номерам. Чонгук неспешно готовится ко сну, им завтра уже вылетать, не очень рано, самолет днем. Гук долго принимает душ, смывая с себя остатки тяжелого дня, долго обрабатывает лицо, которое уже не выдерживает тонн косметики, и когда уже собирается завалиться в кровать с телефоном в руках, в номер стучат. Чонгук направляется к двери, уже тянет ручку вниз, когда ту дергают обратно и крепко фиксируют. — Стой. Не открывай, — раздается тихий хриплый голос по ту сторону, — Иначе я не смогу сказать. Гук замирает, лишь вздрагивает, словно разряд тока прошелся по всему телу, парализуя конечности. — Я не уверен, что именно собираюсь говорить, — снова голос, — Просто… Ты сказал, что скучаешь. И, знаешь, Гук, я вообще-то тоже. Я все еще считаю, что нам не нужно было этого делать, но это же не может помешать мне скучать, да? Голос настолько тихий и приглушенный, будто его отделяет не дверь, а километровый слой воды. Чонгук разворачивается и прислоняется спиной к двери. По ту сторону делают то же самое. — Я правда скучаю по тебе, Гук. По твоему присутствию, по твоим кроличьим улыбкам и непосредственным шуткам. Скучаю по тому, как ты нагло всегда ко мне обращаешься, так «хе-он», — за дверью тихий смех, Чонгук и сам улыбается, — Скучаю по нашим посиделкам в студии и за фортепиано. По твоему голосу. По тому, как ты первым слушал и пел мои песни. Но больше всего я скучаю по нашему молчанию. Чонгук вздыхает и откидывает голову на дверь. — Я знаю, что мы облажались, — продолжает голос препарировать внутренности младшего, — Но ведь однажды все наладится, да? Скажи, Чонгук, мы же сможем однажды не просто сделать вид, что все в порядке, а действительно быть в порядке? Мы же сможем все исправить? Чонгук молчит. Долго молчит. Он не знает, что сказать, потому что не знает, смогут ли они когда-нибудь быть в порядке. Он тоже безумно скучает и не знает, как сможет когда-нибудь перестать. Как он может когда-нибудь перестать хотеть касаться старшего, вдыхать его запах, укладывать голову на его колени и целовать костяшки пальцев, путающихся в волосах. Как он может перестать любить Юнги? Когда Чонгук резко разворачивается и распахивает дверь, в коридоре уже никого нет.