the truth untold

Перелет до Сеула выматывает хуже всего периода пребывания в Америке вместе взятого. Даже мысль о том, что они скоро будут дома совсем не греет. Дом на ближайший месяц — это место, где Бантаны будут спать, иногда завтракать и ходить в душ. Корейский промоушен никто не отменял. Пиздец начинается еще по прилету, когда в аэропорту собирается так много народу, что охранникам приходится буквально отбивать BTS от фанатов и журналистов, обступающих со всех сторон и пытающихся как можно ближе к мемберам подсунуть свои камеры, желательно прямо в лицо. Еще до выхода из гейтов они замечают толпу и заготовленные камеры, и, честно сказать, это только выводит из себя и без того измотанных и раздраженных из-за усталости парней. Чонгук видит, что Юнги не по себе. Старший достаточно закрытый человек, склонный к социофобии, ему в принципе тяжело находиться среди скопления большого количества незнакомых людей, тем более таких, для которых личное пространство — лишь пустой звук. Сейчас же у Гука просто сердце сжимается при взгляде на Юнги. Он и так через многое проходит в последнее время, а сейчас хен так напряжен, что Гук понимает — его нервы на пределе. Чонгук обходит небольшую толпу из мемберов и стаффа и тихонько останавливается позади Юнги. Тот не замечает макнэ, до побелевших костяшек вцепился в ручку сумки и нервно стучит ногой в ожидании, когда им дадут добро идти. Кажется еще немного, и он просто сорвется, пошлет всех нахуй и рванет вперед, самолично расталкивая фанатов и журналистов на своем пути. Гук не уверен, что то, что он собрался сделать — правильно, но все же протягивает руку и осторожно сжимает чужое плечо. Юнги сразу же прекращает отстукивать ногой и лишь покрепче перехватывает ремешок сумки. Чонгук, ободрившись тем, что его руку не сбрасывают, наклоняется к чужому уху и шепчет так, чтобы услышал только Юнги: — Хен, не волнуйся. Еще немного и мы будем дома. Все в порядке, слышишь? Чонгук чувствует, как чужое тело под его рукой напрягается еще сильнее. Юнги медленно оборачивается к нему. Глаза в глаза. Взгляда не отрывает, но молчит, даже не шевелится. Гук мягко улыбается ему, чуть сильнее сжимая чужое плечо. Юнги приоткрывает пересохший рот, чтобы ответить, но в этот момент стафф объявляет о том, что все готово и можно идти. Юнги, мгновенно сбросив оцепенение, срывается с места. Он быстрыми шагами обходит стафф и охранников и вперед всех вылетает из стеклянных дверей. Чонгук еще несколько секунд стоит, глядя ему вслед, и сжимает протянутой рукой пустоту. Рейс ранний, поэтому дорога от аэропорта до центра города, где расположено общежитие, занимает всего час, что для перегруженного пробками Сеула практически сверхзвуковая скорость. В общежитии холодно и тихо, парни не были дома всего неделю, и даже несмотря на то, что перед их приездом стафф приводил помещение в порядок, чувствуется, что хозяев дома не было долго. Изможденные перелетом и резкой сменой часовых поясов, парни расползаются по своим комнатам отсыпаться, не утруждаясь даже разобрать чемоданы. Чонгук решает, что без душа не уснет, каким бы уставшим он ни был, и плетется в общую ванную для тех, кому не посчастливилось стать обладателем одной из двух собственных. Хотя дело даже не в везении — ЧиХоупы сразу отвоевали себе самую большую комнату, к которой, естественно, прилагалась и отдельная ванная. Джин же просто задавил всех своим авторитетом, заявив, что он, будучи сыном богатых родителей, уже в своей жизни неоправданно настрадался, вынужденно деля одну комнату на семерых, когда мог, вообще-то, жить в собственной квартире, купленной родителями еще на восемнадцатилетие сына. Спорить никто не стал, поэтому у Джина теперь своя собственная ванная с джакузи, куда остальные все же периодически наведываются в отсутствие старшего дома. Гук стягивает толстовку и, оставшись в одних спортивных штанах, разглядывает себя в зеркало. Мускулы никуда не делись, даже стальной пресс, ставший причиной тысячи смертей АРМИ во время выступления на Биллборде, на месте, но в целом видок сильно заебанный. Вся эта хуйня, что происходит между ним и Юнги в последнее время, выматывает похлеще загруженного расписания. Как и всегда, Чонгук легко справляется с любыми физическими испытаниями, по-настоящему переживая лишь когда что-то случается внутри их маленькой семьи. Чонгук и сейчас относительно спокойно выдерживает напряженное расписание, но душа его разрывается и болит за Юнги. Гук не думает о себе, о том, что его сердце вообще-то вдребезги разбито, что ему самому больно. Гук переживает за Юнги. Он видит, что хену плохо. Чонгук не совсем понимает, в чем именно причина такого состояния Юнги: как он и просил, Гук не лезет к нему, не напоминает о случившемся, ни в чем не обвиняет и ничего не требует. Только лишь иногда, почти неосознанно, чуть дольше задерживает на Юнги взгляд или чуть крепче сжимает пальцы, когда выдается возможность оправданно коснуться старшего. Ему хочется быть ближе к Юнги, хочется плюнуть на все, на его протесты и холодность, на попытки сбежать, оттолкнуть, изолироваться. Хочется просто взять Юнги, хочется отдаться ему, хочется быть с ним, быть его, владеть им. И Чонгук почти уверен, что Юнги ощущает то же самое. Но чем сильнее тот убеждается в своих чувствах, тем сильнее пытается им противостоять. И Гук не будет на него давить. Он сам в своей собственной крови кипящей вариться будет, каждый день видя и даже касаясь Юнги, не имея при этом возможности прикоснуться к нему по-настоящему, но против его воли не пойдет. Если старшему от этого только больнее — нет. Пусть лучше больно будет Чонгуку, лишь бы Юнги это хоть немного помогало. Гук ерошит волосы и вглядывается в собственное лицо, усталым взглядом смотрящее на него в ответ. Он действительно просто пиздец как устал. Уже собравшись было раздеться и залезть в кабинку, Чонгук замечает в отражении, что незапертая дверь нерешительно приоткрывается, и в проеме показывается растрепанная голова Юнги. — Оу, прости… — Юнги растерянно опускает взгляд на голую спину младшего и тут же поднимает глаза обратно, — Я видел свет, но подумал, что кто-то забыл выключить. И дверь была не заперта... Прости, я… — Ничего, — Гук не оборачивается, улыбаясь чужому лицу в отражении, — Если тебе нужно в душ, я пропущу тебя вперед. Я не тороплюсь. — Оу, нет, ты первый зашел, прости, что ворвался, я пойду… — Хен, — прерывает его Чонгук, подхватывая толстовку, но так и не натягивая обратно на себя, — Я же сказал. Я не тороплюсь. Не хочу пока спать, — Гук отворачивается от зеркала и вплотную подходит к стоящему в дверном проеме Юнги. Он так близко, что старший напротив сильнее вжимается в дверной косяк, лишь бы сохранить хоть какую-то дистанцию. Гук наклоняется к нему и утыкается носом в чужую ключицу. Медленно ведет вверх, вдоль шеи, к волосам, глубоко вдыхает запах старшего и медленно выдыхает. — Без тебя мне вообще не хочется спать. Без тебя мне ничего не хочется, хен, — Чонгук резко отстраняется и, не говоря больше ни слова, уверенным шагом направляется обратно в собственную комнату. Его сердце стучит так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Черт, что за дерьмо сейчас было? Он же только что сам себе обещал не трогать Юнги. Но когда старший так близко, у Чонгука просто срывает все заслонки. Когда Юнги скрывается в ванной и включает воду, Гук возвращается в коридор и усаживается на пол у двери. Так хочется быть к Юнги ближе, пусть и сидя в нескольких метрах под дверью. Сидит словно волчонок, охраняет покой старшего. Даже смешно. Но он готов поклясться, что слышит, как из ванной, сквозь шум и плеск воды, раздается тихий сдавленный стон.