the truth untold

— Джин-хен, эй, ты занят? — Ну, как тебе сказать… — Джин прикрывает крышку ноутбука и морщит нос, — Смотря зачем ты пришел. Юнги молча усаживается напротив друга, развалившегося на кровати, и отводит взгляд. Джин откладывает ноутбук в сторону: разговор еще не начался, но уже понятно, что он будет долгим. — Юнги, я умею многое, но мысли читать еще не научился. В чем дело? — Я хотел поговорить с тобой кое о чем, — выдает Юнги с таким видом, будто это сразу же все прояснило. — Ну так говори. — если бы Джин не привык за столько лет к загонам бывшего соседа, он примерно на этом моменте уже достиг бы крайней степени раздражения. Но чему Джин научился за прошедшие семь лет, так это терпению. — Знаешь, наверное, это была плохая идея, я лучше пойду. — Тц, — Джин закатывает глаза и дергает Юнги за рукав, — Сядь уже обратно, а. О чем ты хотел поговорить? Юнги молчит. Ладно, терпение — не самая сильная сторона Джина. — Ты хотел поговорить о Чонгуке, не так ли? — Я не… — Юнги закатывает глаза и уже собирается начать отнекиваться, но вообще-то именно за этим он вроде и пришел, — Да. Вообще-то да. Сказать по-честному, когда Юнги стучался в комнату Джина, он не был уверен, что хочет поговорить именно о Чонгуке. С момента всех этих событий и разговора на балконе прошло уже несколько дней, и, казалось, все вернулось на круги своя — минимум общения вне работы, максимум тяжелых вздохов и грустных взглядов вслед. Только теперь большую их долю Юнги брал на себя. Не то чтобы он передумал, просто… Он допустил мысль, что, черт, может, стоит… попробовать? Может, он действительно... справится? Юнги всегда был уверен, что умеет лишь разрушать все вокруг себя. И речь вовсе не о вещах. Все, что он когда-либо любил, в конечном счете всегда оказывалось испорченным. А после исчезало. Юнги пытался, но в итоге просто смирился, сам к себе стал относиться как к чуме, изолировал себя и никого близко не подпускал. А сейчас впервые задумался о том, что, возможно… у него есть шанс? Вдруг он сможет все сделать правильно? Хоть один ебаный раз, вдруг у него получится? Подобные надежды самому себе казались глупыми и жалкими, но эта мысль, лишь на секунду допущенная в момент особой слабости, не переставала отпускать. Черт, он так запутался, так устал копаться в самом себе. — Хен, я хочу кое-что спросить. Скажи, чисто теоретически, что ты думаешь по поводу… Смог бы ты с кем-то из младших…? Джин вздыхает. Юнги часто говорит с ним о личных вещах, особенно о тех, которыми не может поделиться с Намджуном. Потому что Намджун еще и лидер, а Джин может выслушать просто как друг. Юнги никогда в этом не признается, предпочитая думать, что со всеми проблемами разбирается сам, а Джин просто молча помогает ему делить тягости напополам. И, честно, каждое такое мгновение ценит. — Юнги, я не то что смог бы, — Джин тяжело вздыхает, — Однажды это произошло со мной. — Извини? — Шуга напротив, кажется, давится воздухом. — Знаешь, если бы ты иногда смотрел по сторонам… Юнги, я знаю, о чем ты хочешь поговорить. И если ты хочешь спросить меня, как я отношусь к тому, чтобы заводить отношения с кем-то из группы, я скажу тебе, что я к этому отношусь. — Извини? — Юнги действительно просто не может выдавить из себя что-то другое. — Черт, так странно об этом говорить… — бормочет старший и устало трет глаза, — В общем, знаешь, вообще-то у нас с Намджуном кое-что было. Что, блять? — Джин, о чем ты говоришь? Я не понимаю… Ты и Намджун? Ты что, блять, издеваешься? Ты точно понимаешь, о чем именно я тебя спрашиваю? Какого хуя… — в ответ на растерянное бормотание младшего Джин выдавливает кривую ухмылку. Ну, он бы тоже охуел. Они с Намджуном действительно хорошо позаботились о том, чтобы ни одна живая душа даже не догадалась. — Нет, Юнги, я серьезно. Это случилось еще до дебюта, — Джин вздыхает, — Никто этого не знает и не должен знать. Я расскажу сейчас, но только потому что тебе это действительно нужно, — он делает небольшую паузу, и, набравшись смелости, осторожно начинает, — Я был безумно влюблен в Намджуна. Не смотри на меня так. Ты видел его тогда? Я с ума сходил по этому его образу плохого, но гениального парня. Честно сказать, это первый и единственный раз, когда у меня что-то было… к другому парню. Юнги поверить не может. Пиздец, просто пиздец. — Он сначала ничего не замечал, это же Намджун, да я как-то и не стремился это показать. К тому же, я не особо хотел принимать эту свою сторону, — задумчиво продолжает Джин, — А однажды меня переклинило, и я просто зажал его в углу и поцеловал. Мы тогда полночи целовались в ванной, он шептал мне, какой я невероятный и все в таком духе, а наутро заявил, что между нами ничего быть не может, что группа важнее, а это только все испортит, — Джин усмехается. — Мы же были новичками, это и сейчас опасно, а тогда просто лишило бы нас всякого шанса на успех. На этом мы с ним и порешали. — Хен, — Юнги выдыхает и растерянно смотрит на Джина. В его голове просто не укладывается все то, что только что вывалил на него старший. — Мне жаль. — И мне было, — хмыкает Джин, — Я чуть с ума не сошел. Только после этого понял, как сильно, оказывается, был влюблен. И я просто, блять, умирал изнутри. Никто не замечал, но Намджун видел, каково мне было. Возможно, именно из-за меня он тогда поддержал Гуки с Тэ. Видел, что могло с ними произойти, на моем примере отчетливо все видел. И знаешь, что самое интересное? — у Джина вырывается горький смешок, — Год назад, на Билборде, когда мы праздновали и все уже разошлись, мы остались с Намджуном в номере вдвоем. Напились, как черти, он ушел к себе… а через несколько минут вернулся, — Джин усмехается, нервно теребя покрывало, — Не знаю, что случилось, но его просто переклинило. Он упал передо мной на колени, говорил, что любит, что все эти годы сам задыхался, что эта ошибка — самая страшная в его жизни, что каждая его песня — это все мне, и жизнь его — только для меня. Джин замолкает. Юнги просто не знает куда себя деть. Тогда в номере он был вместе с Гуком. Напился и не справился с собой — впервые поцеловал младшего. Намджун видел их. — Мы проговорили до самого утра. Он умолял меня, Юнги… Только что тогда было изменить? Я уже был с Ли, а она — самое прекрасное, что со мной случалось. Я безумно, просто безумно ее люблю. Но, знаешь… Я до сих пор иногда думаю о том, что если бы Намджун сделал другой выбор, все могло быть иначе. Юнги переводит дыхание, шокированный услышанным. — Я даже не знаю, что сказать, — как есть признается он. — Ничего и не надо говорить. Ты просто… сделай правильный выбор. Поступи так, как требует того твое сердце, — отвечает Джин, — Юнги, вам нечего бояться. Вы давно влюблены друг в друга, это, блять, так заметно. Только все боитесь. Ты боишься. И я понимаю почему, Юнги, я все помню и знаю, как больно тебе было. Думаешь, что снова будет так же? Думаешь, что и его разрушишь? Боишься быть с ним, от себя защищаешь? Только, знаешь, не вся любовь такая. У любви не должно быть страха, Юнги. И в этом никогда, слышишь, никогда не было твоей вины. Отпусти уже ее. А Чонгуку просто скажи правду. Юнги выходит из комнаты старшего на ватных ногах. Черт, то, что сейчас рассказал ему Джин… Просто, блять, поверить невозможно. Как сильно, должно быть, болели и разрывались их сердца? Как они справились со всем этим? И справились ли? Так много вещей теперь встает на свои места. Порой странные поступки этих двоих, песни Намджуна, вздохи Сокджина. И взгляды, взгляды… Черт. Если бы он только знал. Он так сильно хотел бы им помочь, он бы ни за что этого не допустил. Юнги свою жизнь рушит профессионально, но за друзей душа втрое сильнее болит. От всего этого голова кругом, Юнги кажется, что ему только что кусок сердца вырвали и сожгли, а пепел оседает теперь всюду, оставляя на языке лишь горечь. Юнги направляется к бару в гостиной и вынимает бутылку виски — как всегда одну горечь другой запивать будет. Выходит в коридор, только дойти до кухни не может. Замирает у двери Чонгука, не решаясь ступить дальше. Из комнаты доносятся звуки выстрелов и знакомый отборный мат. Конечно, чему он мог научить макнэ, разве как не материться. Юнги не может сдержать улыбку, а в груди тепло разливается, такое родное и привычное, что голову кружит. Хотя виски еще даже не открыт. Юнги морщится, глядя на бутылку, зажатую в руке. Сколько поцелуев между ними было с привкусом алкоголя или, того хуже, пьянящей крови? Чертов трус, умеющий прятать свой страх лишь за стаканом и злостью. Юнги думал, что лишь он один по-настоящему знает, что такое боль, взращивал ее внутри, лелеял, обмотал себя шипастой проволокой — не дай бог кто подойдет, коснется. А его родные, оказывается, годами в сердцах свою собственную боль вынашивали, не меньшую. Он даже ни разу не взглянул, не задумался, что не одна его душа кровоточить и гноить может — а эти души, вон, живут, улыбаются, по кусочкам себя заново собирают. Один Юнги все страхом своим упивается, в слабости собственной растворяется. Намджун себе сердце из-за такого же ебаного страха своими же руками вырвал, но когда набрался смелости из омута выбраться, когда за исцелением наконец потянулся — уже поздно было. В мире столько разбитых сердец, а Юнги все за осколки своего хватается, не замечает, как и другое, точно такое же, собственными руками на кусочки крошит. Только ведь для него еще не поздно все исправить? Юнги хватается за ручку двери. В комнате темно, единственный источник света — экран монитора компьютера, за которым в профиль к двери сидит Чонгук. Макнэ увлечен игрой и ничего вокруг не замечает. Только когда чужая ладонь аккуратно ложится на его плечо, он вздрагивает и сносит рукой пустую кружку на столе. — Хен? Ты чего? Напугал! — Чонгук возвращает кружку на место и выходит из игры. Ну и что, что тут нельзя ставить на паузу и выход во время катки равняется проигрышу. Ради Юнги он готов даже на это. — Ничего, извини. Просто зашел узнать как ты. Гук хмуро косится на бутылку в чужих руках и хмыкает. — Пьешь? — Нет, она еще даже закрыта, — Юнги почему-то улыбается и взбалтывает бутылку, поднося ее к чужому лицу, — Но, хочешь, можем выпить? Чонгук качает головой. Нихуя хорошего из этого обычно не выходит. — Я, если честно, тоже, — кивает Юнги и ставит бутылку на стол. — Так… что ты хотел? — Я… Могу я присесть? — Юнги жестом указывает на расправленную кровать. — Оу, да, разумеется, — Гук тут же подрывается наводить порядок на постели, явно разобранной даже не сегодня утром, судя по тому, как долго он ищет покрывало по всей комнате. — Извини, у меня бардак. — Ничего, у меня тоже, — кивает Юнги, подвигаясь, чтобы уступить место Чонгуку. Господи, Юнги так чертовски хорошо рядом с ним. — Ну да, конечно, у мистера я-дрочу-только-в-стерильной-чистоте в комнате беспорядок, так я и поверил. Юнги кидает на Гука охуевший взгляд, а тот мысленно пробивает себе лоб фэйспалмом за собственную тупость. — Хен, прости, я устал и несу хуйню. Мне сейчас очень стыдно, — краснея улыбается макнэ. — И поделом, — улыбается в ответ Юнги, смущенно потирая лоб. Красивое начало. Они сидят в тишине несколько секунд, и пока это все не становится слишком неловким, Юнги набирается смелости, чтобы заговорить. — На самом деле я не уверен, зачем зашел. Просто захотел тебя увидеть. Чонгук молчит и лишь немного удивленно смотрит в ответ. — Я не врал, Гук. Я действительно по тебе скучаю. Сам все порчу, а потом скучаю. Я мудак. — Хен… — пытается прервать его младший, но Юнги не позволяет. — Нет, Гук, послушай. Прости меня. Я не хочу тебя ранить, не хочу делать тебе больно, но только это у меня и получается. Наверное, я очень запутался. И мне бы сейчас пойти, пока я снова не наговорил хуйни, но я действительно очень по тебе скучаю. Я очень боюсь все испортить, но я правда хочу быть рядом. Рядом в смысле... рядом? Чонгук боится верить в то, что Юнги вкладывает в эти слова именно такой смысл. Слишком часто его собственная наивность выходила ему боком. — Ну, ты мог бы заходить ко мне иногда. И мы могли бы иногда гулять, — Гук проговаривает это медленно, даже дыхание задерживает. — Могли бы, — подтверждает Юнги. — И, возможно, нам стоит возобновить уроки фортепиано. Юнги кивает. — А еще мы могли бы сходить поесть тех бараньих шашлычков, — продолжает Чонгук, хотя это совсем не то, что ему хочется сказать. — Верно. — А еще ты мог бы… Гук не успевает договорить, потому что чужие губы, влажные и тонкие, такие желанные, любимые губы, накрывают его собственные, Чонгуковы, и все слова перестают иметь значение. — А еще ты мог бы вот так иногда меня целовать, — растерянно шепчет Чонгук в чужой рот. — Мог бы, — шепчет в ответ Юнги и снова целует. Этот поцелуй потрясающий. Не такой, какие были у них до этого. Он не звериный, не бешеный, не болезненный. Он не сквозит страхом и злостью, не отдает мольбой и отчаянием и не имеет привкуса алкоголя или крови. Юнги целует Чонгука медленно, нежно и осознанно. Ласкает его губы своими, проходится по ним языком, прикусывает — и то мягко. Будто каждым прикосновением говорит — я здесь, я не уйду, пожалуйста, не бойся, пожалуйста, прости меня. У Чонгука голова кругом. Он вплетает пальцы в чужие волосы и стонет в поцелуй, когда чужой язык проникает глубже в его рот. Так невыносимо. Юнги придвигается ближе и обхватывает руками чужую талию, оглаживает бока, спину, пересчитывает пальцами выпирающие позвонки. Чонгук выгибается под каждым прикосновением, еще теснее прижимаясь к чужому телу. Ему совсем не хочется заканчивать эти мгновения. Юнги и не собирается. Ему крышу сносит не меньше. Он так скучал по Чонгуку, по его телу, так долго пытался сбежать от своих чувств, не понимая, что от них не сбежишь. Он пытался изолироваться от всего мира, не понимая, что мир у него один, и сейчас он весь в его руках. Извивается, стонет и накрывает своей рукой бугорок в штанах Юнги. Юнги дергается от этого ощущения, ему осознание, что все это они сейчас делают не в пьяном бреду, не под влиянием непонятных эмоций, а просто потому что отчаянно хотят друг друга, срывает все заслонки и отключает все сигналы тревоги. Чонгук рвано дышит в поцелуй и, ухватив Юнги за футболку, тянет его на себя, оказавшись прижатым к кровати. Юнги большего и не надо. Он отрывается от чужих губ и спускается ниже, к шее, выцеловывает каждый миллиметр, лижет, пробует чужую кожу на вкус, и Юнги готов поклясться, она отдает чем-то теплым: орехами, деревом и экзотическими пряностями. Чонгук — это тепло посреди ледяного океана. Чонгук плавится. Каждое прикосновение, каждый поцелуй по телу током расходится, в груди жжением отзывается. Юнги сдирает с него толстовку и шорты, позволяя раздеть и себя тоже. Впервые они так — открыто и нагишом. Чонгук молочной кожей и выпирающими костями любуется, не замечая, каким взглядом Юнги его песочную кожу пожирает, под влажным от пота слоем которой стальные мышцы переливаются. Он намеревается каждый сантиметр самолично вылизать. Юнги раздвигает чужие ноги, выцеловывает живот и бедра, намеренно обходит пах. Гук стонет от такой близости, неосознанно толкаясь вперед. Его член стоит как каменный, истекая смазкой, требует прикосновений и к себе тоже. Юнги издевается совсем недолго, и Чонгука дугой выгибает, когда старший резко и глубоко вбирает головку его члена в рот. Внутри так тесно и влажно, Гук еле сдерживается, чтобы не толкнуться глубже, но Юнги сам опускается на его член до предела, так, что головка упирается в заднюю стенку горла. У Чонгука в глазах темнеет. Юнги сосет сочно и влажно, с наслаждением вылизывает его член и умело на всю длину внутрь вбирает. Чонгук шипит и невнятно бормочет что-то о том, что если Юнги не прекратит, он кончит в эту же секунду. Гук наматывает чужие волосы на пальцы и тянет старшего на себя. — Я соскучился по твоим губам, — шепчет в чужой рот, сам обхватывает член Юнги, размазывает пальцем смазку и не спеша проводит рукой вверх-вниз. Юнги стонет и чужую губу прикусывает, потому что это просто невозможно, это все просто плавит его изнутри, дробит на части, и он думает лишь о том, как до этого вообще держался. А еще о том, что Чонгук невероятно красивый сейчас — лежит, волосы разметались по подушке, кожа переливается капельками пота, а сам он такой невинный и развратный одновременно, что Юнги мечется между тем, чтобы нежно выцеловывать уголки его губ и натянуть его прямо сейчас без растяжки и смазки. Но Чонгук для Юнги — хоть и порочное, но святое, а потому он привстает, чтобы дотянуться до тумбочки, где находится смазка, и бережно растирает ее между ладоней, согревая. Чонгука от этого, казалось бы, совсем простого, но важного жеста ведет так, что голова кругом. Все мысли вылетают из головы, когда Чонгук чувствует, как внутрь него плавно проникает палец, а затем и второй — уже труднее. Юнги растягивает бережно, даже нежно, сцеловывая со сладких губ болезненные стоны. — Тише… я аккуратно… Чонгуку крышу сносит. Он готов и так отдаться, сам на член насадиться, даже если вперемешку с болью. Потому что Юнги одним только взглядом своим дарит ему нежности больше, чем он способен боли испытать. Юнги вынимает пальцы и обхватывает Чонгука за бедра, чуть приподняв его ноги и согнув в коленях. Гук слушается, покорно выгибаясь, и откидывает голову. Юнги подставляет головку члена к покрасневшей растянутой дырочке. Гладит Чонгука, шепчет какие-то глупости, успокаивает. А затем одним плавным движением толкается внутрь. Гук дергается и замирает в немом стоне. — Пожалуйста, потерпи немного, — хрипит Юнги. Ему тоже больно. Но Чонгук терпеть не хочет. Он хочет Юнги. До дрожи в пальцах, до боли внутри хочет. — Хен… пожалуйста. Юнги дважды просить не надо, он сам еле сдерживается. Толкается на всю длину, со стоном выдыхая, когда ощущает, насколько внутри Чонгука узко и тесно. Юнги делает несколько осторожных толчков, и когда Гук выгибается навстречу, выдает первый стон удовольствия, не боли, и сам подается вперед, сильнее насаживаясь на член, Юнги смелеет. Он втрахивает младшего в кровать, стараясь делать это медленно и плавно, проникая на всю длину и выходя почти полностью. Когда он наконец задевает нужную точку и Чонгука дугой выгибает от разошедшейся по всему телу острой волны наслаждения, им обоим окончательно срывает все заслонки. Юнги срывается на размашистые рваные толчки, выбивая из младшего стоны вперемешку с хрипами, и сам еле сдерживается, чтобы не зарычать. Он наклоняется к Чонгуку и снова целует, ловя губами чужие стоны. Гук на части рассыпается. Ему не важно — Юнги трахает его или он будет трахать Юнги, главное, чтобы вот так, чтобы с ним, чтобы стоны в унисон, чтобы не сексом, а любовью заниматься, чтобы звезды перед глазами взрывались, ослепляя и оставляя после себя лишь темноту, а после заново из пыли возрождались. Чтобы кожа к коже, чтобы дыхание одно на двоих, чтобы слизывать пот с чужой шеи и шептать в ухо о том, как сильно любит. Юнги перехватывает чужие запястья и сцепляет их над головой Чонгука, младший еще сильнее выгибается и подтягивает колени к себе. Юнги сейчас максимально близко, но хочется еще ближе, хочется, чтобы внутри, повсюду. Хотя Юнги и так уже внутри у него поселился — под кожей выбит, по венам вместе с кровью разносится, его имя ржавым гвоздем на сердце выцарапано, и только когда старший рядом, оно кровить и загнивать прекращает. Чонгук чувствует приближение разрядки. Его охватывает крупная дрожь, кровь, кажется, в жилах закипает, а сознание темной пеленой затягивает. Чонгук хнычет. — Хен… Хен… — шепчет в чужие губы, просит, умоляет, — Юнги, пожалуйста… Юнги обхватывает тонкими пальцами член младшего, и тому хватает всего пары рваных движений, чтобы с громким надрывным стоном кончить себе на живот. У Юнги в глазах темнеет. Чонгук так сладко стонет, раненым тигром выгибаясь в оргазме, так тесно сжимает Юнги внутри себя, что через несколько секунд и его накрывает. Юнги рычит, вгрызается в чужие губы и изливается прямо внутрь Чонгука. Когда он выходит, Гук ощущает, как вязкая жидкость стекает по его бедрам. Юнги укладывается рядом с макнэ, притягивает его к себе, обвивает конечностями и приникает губами к его лбу. Чонгук прижимается еще ближе, стискивает хена так крепко, будто боится, что тот встанет сейчас и уйдет. — Я люблю тебя. Очень, очень сильно, Юнги, — шепчет куда-то в область ключиц. Юнги ласково целует его и, будто прочитав чужие мысли, шепчет в чужие губы: — Спи. Я никуда не уйду. Только у Гука сердце мимолетно сжимается все равно. Юнги ни разу не сказал ему, что тоже любит. Но теперь Чонгук и так верит.