the truth untold

— Хен, что происходит? Куда он? Чонгук замечает, как старший встает и покидает зал. Обеспокоенный мужчина-стафф делает короткое объявление, мол, не стоит волноваться, Юнги просто нужно в туалет, и выходит следом за ним, на ходу доставая рацию. — Что за хуйня? — Я не уверен, — хмурится в ответ Хосок, в его груди расползается едкое, липкое волнение, — Извините, — он обращается к девушке из стаффа, та наклоняется к нему, чтобы Хосок мог задать вопрос предельно тихо, — Что случилось? С Юнги все в порядке? — Простите, я… — она оборачивается на дверь, за которой только что скрылись двое, и взволнованно шепчет в ответ, — Я не знаю. Кажется, Юнги-ши стало нехорошо, простите, я правда не знаю… — Хен, мне это не нравится. Что происходит? —… ну, это нужно спросить у Чонгука. Гук, скажи, куда бы ты хотел отправиться в следующем Бон Вояже? — услышав свое имя, Гук оборачивается. Джин натянуто улыбается, нервно вертит микрофон в руках, а взгляд его давит, мол, отвечай, ты не забыл, мы на фансайне? — Я… Было бы здорово отправиться куда-нибудь, где холодно. Не знаю, на Аляску, например, — бормочет Чонгук. — А я бы хотел остаться в Корее, — встревает Чимин, широко улыбаясь, — Только представьте: БонВояж 3 в городах Южной Кореи! Тэгу, Пусан, Кванчжу... Небольшой зал восторженно гудит, а мемберы делят на пятерых натянутый смех. Гук обводит парней взглядом. Он достаточно хорошо знает их, чтобы понять, что они все напряжены уходом Юнги не меньше, чем он сам. Это не положено, айдолы не имеют права покидать мероприятия, и если Юнги просто встал и вышел, значит, случилось действительно что-то серьезное. У Чонгука внутренности скручивает от накатывающей волны страха. Он знает, сердцем чувствует: что-то не так. Ему срочно нужно выйти следом и найти Юнги, он должен убедиться, что тот в порядке, а если нет — помочь ему или просто побыть рядом. Чонгук порывается встать со своего места, но чужая ладонь, внезапно оказавшаяся на его колене, твердо опускает обратно. Макнэ растерянно перехватывает серьезный взгляд Хосока и вскидывает брови. — Сядь, не дури. Фансайн вот-вот закончится, и, клянусь, мы сразу же выясним, что случилось. Просто успокойся. Чонгуку прямо сейчас нужно найти Юнги, но кого это, блять, волнует, если прямо сейчас все, что ему полагается — это сидеть за этим чертовым столом и мастерски делать вид, будто он не сходит с ума из-за страха и волнения. Он нужен Юнги. Но кого это волнует, если по правилам он должен находиться здесь. По окончанию фансайна Чонгук стрелой выносится за дверь. В коридоре он почти сразу натыкается на мужчину из стаффа, что провожал Юнги, и буквально накидывается на него с вопросами. — Где он? Где Юнги? С ним все в порядке? Пожалуйста, отведите меня к нему. — Гук, успокойся, — широкая ладонь Намджуна ложится ему на плечо и легонько сжимает. Лидер обращается к стаффу, — Пожалуйста, скажите, где Юнги-ши? Вы, кажется, провожали его? Мужчина выглядит растерянным. — Он ушел в уборную, я не уверен, возможно, ему было нехорошо? — больше спрашивает, чем утверждает он, глупо кивая. — Он в порядке сейчас? — Намджун предельно серьезен. — Господин Юнги-ши отправился в гримерку, попросил меня позвать менеджера... — мужчина растерянно трет шею, — Я с трудом нашел кого-то, но его в гримерке не оказалось. Простите, это все, что я знаю, — он неловко кланяется парням и покидает коридор. — Намджун… — Чонгук даже договорить не может. Старший понимает без слов. Седжина найти удается не сразу, тот носится по зданию, с трудом балансируя на тонкой грани между паникой и гневом. Юнги исчез. Просто вот так взял и исчез из здания, оставшийся не замеченным, они уже минут сорок обследуют все этажи и допрашивают сотрудников — тщетно. Телефон Юнги недоступен. Его нигде нет. В машине царит такое плотное и осязаемое напряжение, что мемберов словно стотонной плитой придавливает к кожаным сиденьям. Всем неспокойно. — Я, блять, очень надеюсь, что он просто потерял берега и свалил домой. Ему действительно лучше оказаться сейчас в общаге, вкрай охуевшим, но мирно спящим, — цедит сквозь зубы Намджун. Он взволнован и зол. — Хен, ты же знаешь, что Юнги просто так никогда бы не свалил… — тихо бормочет Чимин в ответ, когда тишина становится слишком напряженной и угнетающей. — Успокойся, Чим. Ты не помогаешь, — осаживает его Джин и кидает быстрый взгляд на Чонгука, забившегося в углу. Младший напуган — это чертовски заметно по его изжеванной губе и дергающимся пальцам. Перехватив красноречивый взгляд старшего хена, сидящий рядом с Чонгуком Тэхен в успокаивающем жесте накрывает дрожащую руку своей. — Эй, не переживай так. Я уверен, Юнги в порядке, — тихо говорит он младшему, только и сам в собственную ложь не верит. Чонгук не отвечает, лишь в сотый, кажется, раз набирает чужой номер телефона. Аппарат абонента все еще выключен. Стоит машине остановиться у входа, Чонгук пулей вылетает из нее и пешком несется на седьмой этаж. Долго роется в карманах в поисках ключей — мешают дрожащие руки и сбитое то ли быстрым подъемом то ли едким волнением дыхание. Он с трудом справляется с замком, влетает в квартиру, не скинув даже обувь, бежит в комнату старшего — пусто, на кухню — пусто, в туалеты, ванные, чужие комнаты — пусто. Чонгук слышит в коридоре приглушенные голоса мемберов. Разумеется, голоса Юнги среди них нет. Юнги дома нет. Ноги сами выносят Юнги из такси и ведут вдоль уютного, пусть и немного темного двора чужого дома. Туда, где ему даже мысленно бывать не стоит. Он сбежал. Снова. Ничего удивительного — Юнги всю свою жизнь бегает. Сначала за, потом от. Потом снова за. И так по ебаному кругу. Ему блядски страшно. Страшно снова оказаться там, срашно снова почувствовать то, что так долго пытался забыть, выкорчевывал из своей груди, ржавыми ножницами вырезая по кусочку. Но вместо того, чтобы развернуться и убежать от своей самой большой боли, самого сильного своего страха, он спустя почти полгода возвращается в собственный ад, некогда бывший не иначе как раем. Скорые шаги отдаются стуком каблуков тяжелых ботинок. Черт, он даже толком переодеться не успел, только цветастую сценическую рубашку сменил на слегка потрепанную толстовку с капюшоном и натянул на лицо черную маску. Юнги движется, словно во сне. Вероятно, он действует тупо на адреналине, но какая, к черту, разница, если тело снова слушается. Сердце все еще выбивает неровный ритм, осложняя и без того тяжелое дыхание, отчаянно пытающееся наполнить кровь необходимым кислородом, но Юнги в порядке, правда, он в порядке. Шагает по асфальту твердо и уверенно, даже не шатается. Правда, шаги эти в пропасть. Юнги в эту пропасть готов хоть с разбегу броситься, да так, чтобы лететь долго-долго и по итогу с громким хрустом разбиться оземь. Так ли далеко он от этой пропасти бродил? Всю жизнь на самом краю балансировал, то и дело занося ногу над черной бездной. Только Чонгук его за шкирку назад выдергивал. Но не мог же Юнги надеяться, что так будет всегда? Что Чонгук вечно сможет его спасать? Однажды Юнги оказался бы сильнее, и вместо того, чтобы в очередной раз отпрянуть от края, утащил бы Чонгука за собой на самое дно преисподней. Юнги этой хуйни не допустит, сам с обрыва бросится, один, когда Чонгука не будет рядом, чтобы не дай бог не зацепиться за него в последний момент, без спроса заставив последовать за собой. На зубок выученный код домофона. Три коротких стука в дверь. Ноль целых ноль десятых в груди. — Юнги…? — Привет, Чорон. Скучала? Чонгук сидит на диване и вполуха слушает перепалку старших. Упрекают друг друга в излишнем волнении, а сами сползлись в гостиную и жмутся друг к другу — поделишь на шестерых и, глядишь, каждому меньше достанется. Чонгук в массовой терапии не участвует. Вертит телефон в руках, терпеливо отправляя просьбы перезвонить или хотя бы ответить. Сообщения адресата не достигают. Чонгук чувствует себя совершенно беспомощным. Он не понимает, куда бежать, где искать Юнги. Он даже не представляет, у кого можно узнать. Даже смешно, он настолько хуево, оказывается, знает старшего, что ни единого намека на подсказку о том, где тот может быть, в мыслях отыскать не может. Как, черт возьми, он может лепетать о серьезных чувствах, если совсем ничего о жизни старшего не знает? Но Чонгук знает самого Юнги. Его личность. Его привычки, жесты и походку. Его ценности и взгляды на жизнь, его интересы, любимую песню, количество ложек сахара в чай (нисколько), размер одежды. Чонгук знает Юнги богатым и успешным, знает бедным и отчаявшимся, знает красивым, знает безобразным, злым, искренне смеющимся, сонным, задумчивым. Чонгук знает Юнги обжигающе холодного и ранящего. Знает нежного и до дрожи трепетного. Чонгук знает Юнги. Он может не знать ни черта о его прошлом, но он знает Юнги. Чонгук знает Юнги и знает, что сейчас очень ему нужен. Младший резко встает с дивана и молча выходит, заставляя всех присутствующих обернуться на громкий хлопок двери. Он не собирается сидеть здесь в ожидании новостей от сотрудников агентства и гадать, где Юнги, в порядке ли. Он пойдет и найдет старшего, даже если для этого понадобится весь город перерыть, из-под земли Юнги достанет, всю дурь из него, нахер, выбьет, но притащит домой. Чонгука знобит не из-за совсем не по-летнему холодного дождя, острыми иголочками впивающегося в кожу. Его трясет из-за гремучей смеси злости и отчаяния, разливающихся в груди. Он зол, чертовски зол на Юнги, зол, что тот бросил его, зол, что решил сбежать. Да пусть бежал бы, господи, пусть бы бежал. Только взял бы Гука за руку и рванул за собой. — Гук, стой, — макнэ слышит за спиной властный бас Намджуна, буквально припечатывающий его к земле, — Ты куда собрался? Не дури. — Хен, все в порядке, — Чонгук оборачивается и буквально напарывается на тяжелый, до крайности уставший взгляд. — Иди домой. Они найдут его, нам нужно только лишь подождать. — Я не могу, блять, просто сидеть и ждать! — рычит Чонгук, — Я нужен ему, хен, я должен его найти. — Это плохая идея, Гук. Ты слишком драматизируешь, не нужно его искать. — Прости, хен, но это решать не тебе, — с вызовом отвечает младший, — Я не обязан тебя слушаться. — Чонгук, тебе вряд ли понравится то, что ты найдешь, — отрезает Намджун холодно и резко, так, как умеет только он. — Что ты несешь? — Чонгук теряется, — Ты знаешь, где он? Хен? — Чонгук, пожалуйста, просто пойдем домой. Хватит, блять, дурить, просто послушай меня. — Где Юнги? — младший в один шаг преодолевает расстояние между собой и Намджуном, — Ты знаешь, где он? Ты знаешь, хен, пожалуйста, скажи мне, я должен его найти. Да что за хуйня?! Почему ты молчишь, если знаешь? Почему не позволяешь его найти? — Потому что не стоит искать того, кто не хочет быть найденным! Оставь его, Гук. — Да нихуя! Он один, Намжун, блять, он сейчас вообще один! Ты нихуя не понимаешь, — весь вечер копившиеся эмоции накрывают Гука мощной волной, он теряет контроль над собой — хватает Намджуна за грудки и срывается на крик, — Ему сейчас хуево, Джун, я знаю, чувствую — думай что хочешь. Но я точно это знаю, потому что мне сейчас тоже очень хуево. Без него хуево. Не только я нужен ему. ОН нужен мне, — отчаяние сдавливает горло, Чонгук выдыхает судорожно, — Просто представь, что на месте Юнги оказался бы Джин, представь, как я схожу с ума! — Что? Откуда ты...? — у Намджуна сердце замирает в страхе. — Я не слепой, хен, мы все друг про друга все знаем, — макнэ выдавливает ухмылку, но получается зло и отчаянно, — Думал, спрятал голову в песок и все, в безопасности, никто тебя не заметит, не найдет? Сказать тебе честно? — Гук словно яд выплевывает эти слова Намджуну в лицо, — Я уважаю и люблю тебя, хен, но ты ебаный трус. С виду весь такой благородный мученник, мол, жертву ради группы принес, правое дело сделал. Но нихуя ты не сделал! Ты тупо похоронил под слоями страхов и свое сердце и Джиново, жертвенностью своей прикрываешься, оправдания себе ищешь. А по факту ты просто зассал и все проебал, — последнее Чонгук произносит без агрессии, теряет пыл, в его словах сквозит лишь безнадежная жалость, — А я не собираюсь ничего проебывать, хен. И Юнги не позволю. Чонгук впивается пальцами в плечи Намджуна так сильно, что тот жмурится. Больно. Только болит не тело, болит там, внутри, куда не дотянешься, не дотронешься. Один лишь смог коснуться, да, кажется, внутренности разодрал все так, что на клочки, и не зашить. Только Намджун сам свое сердце из груди наживую выдрал и под ноги Джину бросил. Тот и рад подобрать, теплым дыханием обогреть, но лидер не позволил — из его мягких рук свой окровавленный орган выхватил, на клочки изодрал, в грудную клетку себе запихнул, зашил и ходит с этим месивом внутри, скалится, рычит обвиняюще. Да только винить кроме себя некого. Смешно подумать — бесстрашный, мудрый Ким Намджун оказался жалким трусом. Только вместо смеха глотку себе разодрать хочется, когда он на Джина смотрит, а тот не ему улыбается, не для него горячим дыханием свои кривые пальцы согревает, чтобы не так обжигали льдом разгоряченную кожу. А ты живи, любуйся со стороны и, главное, помни, что коснуться его никогда не сможешь, потому что ты чертов трус и только твоя в этом вина. Он всегда будет рядом, будет другом, хеном, членом семьи, будет настолько близко, что даже на сердце до конца времен его имя высеченным останется, под кожей его образ жить будет. Но между вами теперь — невыносимо огромная пропасть. И сколько ни шагай навстречу, сколько ни тянись рукой — расстояние не уменьшится. Сколько ни пытайся выжить, сколько ни пытайся свое сердце обратно по кусочкам склеить — цельным уже не будет. Потому что Джин никогда не будет рядом по-настоящему, никогда не будет твоим. Потому что Намджун сам отказался от своего шанса. — Пожалуйста, хен. Я прошу тебя, просто скажи мне, где он. Имеет ли Намджун право лишать шанса и их? Имеет ли он право решать, является ли это шансом? — Он сейчас совсем один. Я нужен ему. Пожалуйста. Чонгук смотрит загнанным зверем, умоляет, просит позволить ему найти Юнги. Просит позволить ему своими же руками разбить собственное сердце. Намджун должен принять решение и, ради всего святого, пусть хотя бы на этот раз он не струсит и не ошибется. — Ты прав. Ты нужен ему, — поднимает глаза старший, а взгляд больной и мутный, — Только он сейчас не один. Юнги раздевается не глядя. Он знает здесь все: каждый угол, каждый предмет, знает где стоит вешалка и куда нужно ставить обувь. Чорон впечатлена, но ни капли не удивлена — она знала, что Юнги придет, он всегда в конечном счете приходит. — Ну и зачем ты пришел? Юнги не отвечает. Они оба знают, зачем он здесь. Вопросы — чистая формальность. Девушка хмыкает и скрывается в гостиной. Юнги следует на кухню, привычным движением открывает полку, вытягивает оттуда бутылку водки, стакан, на два пальца заполняет его прозрачной жидкостью. Опрокинуть в себя, снова наполнить. Жаром в груди крепкий алкоголь отзывается почти сразу. Свет в гостиной приглушен. Чорон сидит около невысокого столика с одной только пепельницей, о которую задумчиво тушит сигарету. — Угости меня, — просит он. Девушка поднимает на него взгляд. Смотрит пристально, изучает, раздумывает, стоит ли. Наизусть его знает и знает, что не стоит, но дрогнувшей рукой тянет сигарету. Секунда на передумать обоим. Но Юнги эта секунда не нужна — он хватает Чорон за запястье и тянет на себя. Эти губы такие знакомые. Сколько раз он нежно выцеловывал их, как бывало раньше? Сколько раз больно вгрызался, как делает сейчас? Миллионы, где и того и другого поровну — то со вкусом сигарет, то с горьким запахом отчаяния. Чорон выдыхает шумно и отвечает на поцелуй — сама кусает чужие губы, когда ощущает во рту привкус собственной крови. Юнги шипит, но не отрывается, спускается ниже, выцеловывает шею, лижет, кусает, попутно сминая круглую попку под задравшимся тонким платьем. Юнги подхватывает девушку под бедра и укладывает на диван. Та в ответ обвивает его торс ногами, притягивает ближе к себе. Юнги вгрызается во влажную шею, Чорон выгибается навстречу, вплетает пальцы в чужие влажные волосы, впивается когтями в нежную кожу головы — каждое движение выучено, отточено. Слишком, просто до дрожи знакомо и привычно. Юнги рычит в ответ, еще сильнее сжимает девушку в своих руках, мстит болезненным поцелуем. Больно, сладко — Чорон невольно стонет, а у Юнги вмиг все рушится — распадается мозаикой, и без того неяркая штукатурка осыпается пыльной крошкой на холодный паркет, оголяя серые бетонные стены. Юнги отрывается от чужих губ и вглядывается в лицо напротив, словно впервые видит. Оно совершенно ему не знакомо, было когда-то, но сейчас обернулось совсем чужими. Все здесь чужое — эти стены, это гибкое тело, протяжные стоны и устаревшие чувства. Чуждо, чужеродно. Юнги заблудился и пришел совсем не туда. Его дом не здесь. Тот, кого он может назвать своим домом, сейчас не здесь. Но там, где он, ему, Юнги, не место. — Черт, да слезь ты с меня! — девушка пихает его в грудь, пытается откинуть в сторону. Юнги только сейчас замечает, что до синяков сжал чужие запястья и, замерев, безмолвно вглядывался в чужое лицо, — Юнги, что за хуйня?! — Чорон отползает в сторону, растирая запястья и поправляя задранное платье, выглядит напуганной. — Прости, прости, я не хотел, — бормочет Юнги. Долбаный псих. Дрожащей рукой тянется за пачкой, лишь с третьего раза прикуривает сигарету. Кажется, он действительно сходит с ума. Кажется, сейчас все стало только хуже. Он пытался выбраться из этого водоворота тьмы, цеплялся за свет, шел на мелодичный зов, тянулся к нему, но это как болото, зыбучие пески — чем усерднее ты пытаешься выбраться, тем сильнее тебя засасывает на самое дно. — Юнги, зачем ты пришел? Чего ты хочешь? — в дрожащем голосе отчаяния столько, что захлебнуться. — Тебя, — его голос тоже дрожит. — Ты сам знаешь, что это не так. Молчание. — Юнги, от чего ты снова бежишь? Чего ты опять боишься? — девушка подвигается ближе и разворачивает чужое лицо к себе, — Почему ты опять здесь? Юнги, отпусти меня уже. — Ты не понимаешь, о чем говоришь... — Черт возьми, это дерьмо тянется так долго! Почему ты не позволяешь просто все закончить? — ее голос срывается на хриплый шепот, — Хватит, Юнги! Я устала! Я не могу больше! — Чорон... — Юнги дергается назад, но девушка не позволяет, обхватывает чужое лицо еще крепче. — Нет! Юнги, зачем ты снова пришел? Зачем ты снова рушишь наши жизни? — Чорон впивается ногтями в его щеки, — Я отпустила тебя, я пытаюсь, пожалуйста, позволь мне жить дальше, прошу тебя, позволь нам. Уходи! — Ты знаешь, что это бессмысленно, рано или поздно все снова кончится так же. — Нет! Юнги, ты сам себе это выдумал и хочешь верить. Я ни в чем не виню тебя, и ты меня не вини, все давно прошло. Давай просто отпустим друг друга, это единственное, что мы можем, пожалуйста, мы заслужили этого. Давай просто наконец все закончим, — девушка срывается на плач, и Юнги тянется, чтобы утешить ее. — Чорон, пожалуйста... — Я сказала уходи! — резкий толчок в грудь выбивает весь воздух из легких, — Слышишь? Пошел нахуй отсюда! Хватит! Живи своей жизнью, Юнги, вали нахуй отсюда и позволь уже нам быть счастливыми! Просто вернись туда, откуда ты бежишь, не делай больно этому человеку, — злость в голосе сменяется мольбой и отчаянием, — Прошу тебя, и нам не делай тоже. Юнги рывком вскакивает с дивана и несется прочь из квартиры. Нет, туда он тоже не вернется, в раю ему не место. Собственный ад его только что отверг. Скитаться ему вечно в чистилище. Чонгук благодарит небеса за то, что у них есть несколько машин, которыми могут пользоваться мемберы. Макнэ совсем недавно получил права, и возможность попрактиковаться выдается редко, но ехать за рулем самому все же лучше, чем маяться мыслями на заднем сиденье такси. Гук постукивает пальцами по рулю и нервно сигналит длинной пробке, раскинувшейся перед ним. Ему нужно успеть. Знать бы еще куда. Намджун дал адрес, но ни словом не обмолвился о том, что там находится. Он сказал, Юнги не один? Что, черт возьми, это значит? Подозрение неприятно подъедает сознание и подсказывает, что нихуя хорошего. Дождь неровно барабанит по крыше, не попадая в такт со стуком пальцев — это раздражает еще сильнее. Чонгук в сотый раз косится на свой телефон, но тот безмолвен — Юнги не отвечает. Добраться до места удается за двадцать минут. Хороший район, ухоженный двор, немного темно и безлюдно, но в целом уютную атмосферу это ни капли не портит. Что Юнги мог забыть здесь? Чонгук упорно избегает личных местоимений и одушевленных вопросов. Он глубже натягивает капюшон толстовки на голову, прячет ключи от машины в передний карман и ступает на неширокую асфальтированную дорожку. Дождь только усилился и, кажется, никогда не прекратится — с самого утра льет как из ведра, и капли пузырятся, ударяясь о гладь воды в лужах. Дождь будто загодя оплакивает сегодняшнюю ночь. Чонгук чувствует, что ничем хорошим это не кончится. Но так или иначе ему нужно найти Юнги, даже если это будет означать конец. Так или иначе он ему нужен. Они нужны друг другу. Повязаны пожизненно, хоть вселенная упорно разводит в стороны. Чонгук уже было подходит к нужному подъезду, но замечает, как из него вываливается хрупкое тело, маленькое, дрожащее и на ходу натягивающее на себя толстовку. Юнги путается в рукавах, потому что идет слишком быстро, потому что нельзя останавливаться, потому что дождь вообще-то хлещет, и это его капли по лицу стекают, это из-за ветра его тело дрожит. Ведь в его чистилище ветрено и дождливо. Ведь в его чистилище за спиной раздается тихий голос. — Юнги, где ты был? Скажи мне, блять, скажи, где ты, черт возьми, был?