the truth untold

— Юнги, стой! — Чонгук в три шага преодолевает расстояние до старшего и хватает за плечо, — Куда ты? Блять, да постой! Юнги вырывает руку и снова устремляется вперед, даже не оборачивается. — Не веди себя так! Ты можешь остановиться хотя бы на минуту? — Чонгук с легкостью может догнать Юнги, но просит, хочет, чтобы тот остановился сам, пытается не терять контроль, — Я хочу поговорить с тобой! Нет, только не здесь, только не сейчас. — Юнги, я не знаю, что произошло, но я здесь, ты можешь рассказать мне. Что бы ни случилось, просто расскажи, мы со всем разберемся! Нет, пожалуйста, просто вернись домой. Пожалуйста, уходи. Не трогай меня. Не смотри на меня. Я растерял все свои маски и тону в песках. — Юнги, да стой же ты! — отчаяние, — Я прошу тебя! — мольба, — Пожалуйста! — Чонгук пытается сохранять спокойствие, старается быть разумным и холодным, но, в конце концов, он просто человек — уставший и отчаявшийся, злость и обида комком в горле душат, а слезы беспомощности сами скапливаются в уголках глаз, разъедают веки, просятся наружу, — Юнги, если ты сейчас уйдешь, я все равно найду тебя и, клянусь богом, я тебя по стенке размажу! Чонгук пытается остановить Юнги, и да, черт возьми, он пытается им манипулировать, и если это сработает — Гук нахуй любую мораль пошлет, но воспользуется шансом. Нормы, общественное мнение, правила — все это дерьмо, навязанное такими же людьми, отходит на задний план, любые границы просто перестают для Чонгука существовать, если дело касается Юнги. Похер на безопасность, похер, что их могут увидеть, какая, к черту, разница, что происходит вокруг, если любимому человеку плохо прямо здесь и сейчас. Силуэт, уже почти слившийся с полумраком двора, нерешительно замедляет движение, замирает. Даже по очертаниям видно — тело Юнги напряжено до предела, словно он готов в любой момент шугануться, сорваться на бег и скрыться за ближайшим поворотом. Чонгук боится спугнуть, почти крадется — ступает тихо и осторожно, замирает в метре. Душит в груди рвущееся наружу отчаяние, понижает голос до еле слышного. — Юнги, что случилось? — в ответ тишина, — Мы искали тебя, я звонил, писал, чуть с ума, блять, не сошел. Скажи мне, где ты был? Что произошло? — Чонгук, иди домой! И скажи всем, чтобы успокоились, нехер меня искать! — что за дешевый прием — говорить, даже не обернувшись, даже не глядя в глаза? — Ты не ответил на мой вопрос. — Это тебя не касается, — резко отрезает Юнги, кажется, вместе с куском Чонгукова сердца. — Серьезно?! Не касается? — плевать на осторожность, плевать, Гук подлетает к Юнги вплотную и рывком разворачивает его к себе, — А что же в твоей жизни касается меня, хен? Хоть где-то в твоей жизни есть место для меня? — Чонгук, сейчас не время, поезжай домой. — трус, даже взгляд отводит. — Нет! Хватит, Юнги! Заебало! — рычит Гук и встряхивает старшего, словно тот игрушечный, злость затапливает с головой, — Заебало, что ты вечно меня отталкиваешь! Я люблю тебя, я готов бороться, за двоих готов сражаться, но ты вечно пытаешься все разрушить. Стоит только всему наладиться, как ты сразу втаптываешь нас в землю! Почему-то бегаешь от меня, гоняешься за какими-то призраками, терзаешься, словно тебе нравится, когда тебе плохо! Ты будто считаешь, что не заслуживаешь чего-то хорошего?! — Заткнись, ты не понимаешь о чем говоришь! Нихуя ты не знаешь! — огрызается Юнги. — Верно, я не знаю, что с тобой происходит, не знаю, почему ты так боишься довериться мне, но клянусь, я никогда не сделаю тебе больно, — Чонгук глотает обиду, переводит дыхание, только бы не сорваться, — Пожалуйста, расскажи мне, а хочешь — даже не рассказывай, но только не отталкивай. Юнги, что бы ни случилось, просто позволь мне быть рядом, позволь пережить это вместе с тобой! Чонгук сжимает чужие плечи, кажется, даже кости хрустят. Столько отчаяния, столько мольбы — он действительно хочет, он действительно может спасти Юнги, но до тех пор, пока тот будет отталкивать, пока будет выстраивать толстенные стены, для надежности снабжая по периметру рвами с кипящей смолой, попытки Чонгука будут бессмысленны. — А я и не просил, — голос-сталь полосует внутренности, — Я не просил бегать за мной! Не просил спасать! Мне это не нужно, ты сам сюда притащился, сам строишь из себя героя, носишься за мной, все хочешь в прекрасного принца поиграть! Только эти твои чувства нахуй никому не нужны, Чонгук! — Нет, ты не посмеешь… — зло цедит тот, — Просто замолчи… — Прости, что заставил думать, будто это все что-то значит. Признаю, я облажался, не учел, что связался с ребенком, надеялся, ты все понимаешь. — продолжает тот ледяным голосом резать душу младшему, — Открой глаза, Чонгук, между нами ничего нет и быть не может! Блять, да это не нужно никому из нас! Ты как маленький, напридумывал себе неведомо чего, сам поверил и теперь и себе жизнь портишь и мне! Прекрати, блять, уже выдумывать то, чего нет! Ты понял? Чонгук, вали нахуй отсюда и оставь меня в покое! Удар. Чонгук хватает потерявшего равновесие Юнги за плечи, возвращает на место. Еще удар. Пошатнувшееся тело никто не ловит, Юнги тяжелым мешком валится на мокрую землю. Злость накрывает Чонгука жгучей, удушающей волной. Он пытался, сдерживал себя изо всех сил, глотал обиду, но всему есть предел. Любому терпению есть предел. — Замолчи! Чонгук забирается сверху, хватает Юнги за грудки, встряхивает, заносит руку для очередного удара, но сам получает в лицо — удар приходится по касательной и лишь слегка задевает скулу. Гук рычит и бьет в ответ, Юнги успевает отвернуть голову, и младший рассекает костяшки о неровную поверхность асфальта. Разбитыми руками хватается за толстовку Юнги, прикладывает затылком о землю, но в ответ получает лишь хриплый смешок. — Что? Не понравилась тебе правда? Хуевый из тебя принц, а? — скалится Юнги окровавленными зубами и сплевывает красную слюну. — Пошел ты…! — Да с радостью! — смех выходит натужным и почти истеричным, — Только слезь, нахуй, с меня, и я сразу же… — договорить не удается, Юнги снова получает удар, кулак Гука рассекает ему бровь, — Черт...! Отъебись от меня! — Не отъебусь! Не отъебусь, Юнги! Мне похуй, что ты там себе думаешь, понял? Мне похуй! Хорошо тебе, плохо ли, действительно ли тебя терзает какое-то дерьмо или же ты просто так извращенно играешься с моими чувствами — мне похуй! — Чонгук сжимает чужую одежду в кулак, на эмоциях повышает голос, выплевывает слова прямо в лицо напротив, — Я не оставлю тебя, буду тенью твоей ходить, каждый вздох твой напополам разделю, буду преследовать во снах, буду умолять, будешь сопротивляться — заставлю, силой возьму, цепями к себе привяжу, но не оставлю тебя, ты понял?! Чонгук пытался, видит бог, он пытался решить все иным путем. Уговаривал, просил, умолял, пытался оставить Юнги хоть какую-нибудь видимость контроля, жалел, ведь так чертовски больно видеть, как корчится в муках любимый человек, безжалостно вырываемый из привычной, пусть и нездоровой зоны комфорта. Но иного выбора не осталось. Юнги нужно лицом ткнуть в его слабость, чтобы показать — рядом есть тот, у кого имеется сила. Сколько Чонгук помнит, Юнги всегда играл всемогущего и отважного, боролся с собственными слабостями и страхами, но, видит и дьявол, проигрывал безбожно. Сыпался песком, хватался за шипы, в кровь раня руки, менял бессчетное количество черно-белых масок, одна другой краше, но только Чонгуку эти маски все как одна — прозрачные, песочные замки — не больше пляжных, по колено, а шипы — мягче лепестков тех же орхидей. Юнги слеп, так привык к своему внутреннему побоищу, что за пороховым полотном не замечает очевидного — Чонгук здесь, рядом, всегда был, есть и будет, готовый самолично каждую рану залечить и перевязать, а после найти обидчиков и уничтожить любое зло, любую черноту вымыть, даже если она внутри самого Юнги гнездится. И если для того, чтобы прорубить окно, дать дорогу свету, Чонгуку придется пробивать броню из страхов и ненависти — он любые страхи с корнем выкорчует, ненависть с землей сравняет, камня на камне не оставит, а после нерушимую крепость посреди голой равнины возведет и свой флаг на вершину водрузит, сам охранять будет. Видят небеса, видят преисподняя и чистилище: если Чонгуку придется сломать Юнги, чтобы собрать заново цельным, он его уничтожит, хребет ему переломает, все кости в порошок сотрет и по ветру развеет, а после из пепла фениксом возродит, свои кости в основу заложит, собственной кровью окропит. Но Юнги спасет. — Ты можешь сколько угодно отталкивать меня, Юнги, можешь врать о своих чувствах и слать нахуй — я не уйду. Никогда не отпущу. Ты мой. Очередной удар приходится Юнги ровно в челюсть, он зло шипит и сам хватается за одежду младшего. Притягивает Чонгука к себе, с вызовом смотрит в чужое лицо, а у того голова кругом от этого взгляда. В глазах напротив такая темнота, столько всего в ней намешано — злость, ненависть, отвращение. Чонгуку кажется, что прямо сейчас Юнги его убьет, не знает, откуда силы у него возьмутся, но старший точно их найдет и точно уничтожит. Чонгук с ужасом эту уверенность во взгляде напротив читает, но не жмурится, хоть и видеть это сил нет, потому что глаза напротив — не его Юнги. Его Юнги всегда тепло смотрит, даже когда злится, даже когда отталкивает, даже когда говорит, что видеть Чонгука не хочет, во взгляде всегда можно отыскать нежность, которая только для него, для Чонгука взращивается и бережно хранится. Сейчас там лишь арктический холод, черная бездна, такая глубокая и безнадежная, что подойди слишком близко — засосет. В этом взгляде ненависть. Но Чонгук не отступит, перед чем угодно выстоит. — Юнги, я люблю тебя. И пусть Юнги Чонгука ненавидит. — Клянусь, я смогу спасти тебя. И пусть Юнги Чонгука убьет. — И я правда тебя никогда не оставлю. Юнги Чонгука целует. Тянет на себя, губами кровавыми прижимается, пальцы в волосы запускает, притягивает к себе — лишь бы Чонгук не отодвинулся, лишь бы не ушел, кровь свою с чужой слюной смешивает, упивается. — Прости, прости меня, Гук, — шепчет, лбом своим к чужому прижимается, слезы сглатывает, а глаза снова те самые, нежные, родные, только мутные чуть, болезненные, — Господи, прости меня… — Хен, тише, успокойся, все в порядке, все хорошо… — пальцами дрожащими чужое лицо гладит. — Я люблю тебя, господи, как же я тебя люблю. Пожалуйста, Гук, пожалуйста, прости, прости…