Призрачные мальчики

      Когда я думаю о Маркусе, перед глазами неизменно встаёт картина нашего первого, последнего и по сути единственного разговора.       Говоря Саре, что мы были друзьями, я преувеличиваю. Лгу, не моргнув глазом.       Элиас, подтверждая, играет по моим правилам и тоже приукрашивает действительность.       Мы оба понимаем: лучше солгать однажды, чем пытаться объяснить матери, почему я заинтересовался фотографиями, опубликованными в разделе криминальной хроники. Почему каждый раз, когда смотрю на них, все внутренности скручивает узлом. Почему мне кажется, что я замерзаю изнутри, в то время как кожа моя пылает, словно на ней пляшет неистовое, необузданное пламя.       Когда я думаю о Маркусе, в носу появляется щекочущее чувство.       Мысли эти сопровождаются сильным ароматом острых приправ, обильно использованных при приготовлении дешёвого китайского блюда. И запахом дыма.       Дым был первым.       Он появился в моих снах.       Пришёл вместе с болью, затянул всё пространство комнаты.       Я проснулся от того, что мне было нечем дышать.       С тела словно содрали кожу.       А из носа капала кровь.       Я свесил голову с кровати и равнодушно наблюдал за тем, как она крупными каплями падает, образуя на паркете небольшую лужицу. Попытался отдышаться.       Поплёлся в ванную комнату. Не снимая пижамы, сел на пол в душевой кабине. Обхватил колени руками и долго-долго сидел под водой, пытаясь избавиться от навязчивого запаха гари. Он не только не уходил. Он становился сильнее с каждой минутой.       Такое со мной уже бывало.       Каждый раз мои видения заканчивались трагедией.       Я знал: и теперь всё пойдёт по знакомому сценарию.       Первой была девушка.       Я стоял у неё за спиной и видел, как чьи-то руки столкнули её вниз, прямо под колёса несущегося вперёд поезда.       Вторым стал юноша.       Он падал с моста в воду.       В первый раз, проснувшись, я долго держал руки на животе, ощущая нечеловеческую боль, разливающуюся по телу. Как будто меня разделило надвое. Разрезало.       Кусал губы, чтобы не заорать во всё горло. Тихо поскуливал в подушку, подобно побитой собаке.       Во второй — мои лёгкие заполнила вода, и я камнем пошёл ко дну, несмотря на то, что умел плавать.       Переживая это, я не был самим собой. Находился в чужом теле, в нём же принимал неизбежную смерть.       Я не был знаком ни с этой девушкой, ни с этим парнем. Ужас настиг меня после того, как я, пролистывая утренние газеты, увидел сообщения о смерти подростков. Девушку звали Хейли, и она умерла, попав под поезд. Парня — Оливер. И он действительно утонул.       Виновных не нашли ни в первом, ни во втором случае.       Официальная версия гласила, что эти двое покончили жизнь самоубийством.       Маркус стал первой жертвой из числа тех, кого я знал лично. И первым, чья смерть под вариант с самоубийством никак не желала маскироваться. Многочисленные ножевые ранения и попытка сожжения жертвы никак не увязывалась воедино с теорией о добровольном уходе из жизни.       Я помнил Маркуса по школе.       Он был старше нас всего на год, но казался мне невероятно взрослым и самостоятельным. Наверное, причина этого скрывалась в его презрительном взгляде, скользившем по толпе и ни на ком подолгу не задерживавшемся. В нём было что-то изрядно циничное, а цинизм, в моём представлении, стоял в графе синонимов к слову «взросление».       Маркус носил одежду тёмных цветов и иногда курил, стоя прямо перед центральным входом в гимназию. Поступок, дававший понять, что Купер плевал на школьные правила. Если он хочет курить, то будет делать это там, где нравится. Не станет прятаться в укромном уголке, стараясь не привлекать лишнего внимания и не нарываться на предупреждения.       Он представлялся мне живым воплощением независимости, хотя сейчас всё чаще кажется, что это был банальный пофигизм.       Говорили, что Маркуса постоянно вызывала к себе директор гимназии. Пыталась влиять на него, предлагала решение возникших проблем с учёбой и пропусками. Он не ухватился за предложение. Предпочёл уйти.       У него был дом, но многие называли его бродяжкой. Его часто можно было встретить на улице, таскающимся без дела и без особой цели.       После того, как со школой было покончено, он устроился на подработку в кафе, специализирующееся на китайской кухне. Кафе было так себе, паршивое весьма. Но Маркуса всё устраивало.       Он не пытался прыгать выше головы и бить рекорды. Просто плыл по течению.       Думая о Маркусе, я представляю ярко-красную картонную коробку с иероглифами в его руках. Палочки, которыми он цепляет белую, толстую, похожую на откормленных червей лапшу. Соус пахнет остро и пряно, и мне кажется, что этот запах — самое мерзкое, что мне доводилось нюхать за всю свою жизнь. Я вижу застиранные митенки, некогда чёрного, а ныне грязно-серого цвета. Вижу пуховик с капюшоном и неаккуратно подстриженные тёмные — крашеные — волосы.       Маркус ест лапшу, сидя на скамейке. С шумом втягивает её в рот, а я стою напротив и внимательно наблюдаю.       Пятнышко соуса остаётся в уголке его рта.       Обветренные губы, несколько тёмных точек запёкшейся крови.       Шелушащаяся кожа.       Пальцы, покрасневшие от холода.       В Стокгольме поздней осенью ветрено. А ещё здесь повышенная влажность, потому погода только кажется обманчиво мягкой. На самом деле, она кусачая и промозглая. Так и норовит ухватить за кончик носа, за уши... Или вот за пальцы.       Маркус отставляет коробку, бросает туда палочки с такой силой, что соус частично выплёскивается на скамейку. Достаёт сигареты и закуривает.       Запах дыма, проползающий между нами, уничтожает моё оцепенение, напоминая, ради чего я притащился к кафе, в котором подрабатывает Маркус. И ради чего следил за ним, пока он не решил устроить себе обеденный перерыв на заднем дворе.       Пусть и догадывался: услышав мои слова, он покрутит пальцем у виска. После чего отправит незваного гостя на все четыре стороны.       — Чего тебе? — спросит он и протянет пачку, предлагая. — Сигарету?       Я покачаю головой и скажу, не придумав ничего оригинального, как есть:       — Берегись огня, Купер. И дыма.       Несколько минут он просидит с протянутой рукой, глядя на меня привычным, невидящим взглядом.       Когда молчание покажется невыносимым, спрячет сигареты в карман, хмыкнет, опустит голову.       И будет долго смеяться, прежде чем заметит:       — Ты просто чокнутый, парень. Кем бы ты ни был, вали домой и не мельтеши перед глазами. Без тебя тошно.       И я прислушаюсь к совету. Свалю.       Потому что...       Что ещё мне следовало сказать? Что сделать?       Это не знаю я. Этого не знает никто.       *       До остановки мы добираемся в молчании.       Запрыгиваем в подошедший автобус и занимаем заднее сидение.       Слова я всё-таки нахожу. Притом, немало. Они сами бегут стремительным потоком. Одно цепляется за другое. Элиас слушает и с каждым новым витком рассказа хмурится сильнее. К моменту, когда я закрываю рот, он темнее тучи, но ничего не произносит в ответ. Анализирует, пропускает сказанное через себя.       Поняв, что время откровений закончилось, я отнимаю у него один наушник. С музыкой ехать веселее, чем в молчании.       Сегодня мы слушаем скандальную исполнительницу из Дании. Бывшая модель, исполнявшая некогда жизнерадостный поп, решила круто изменить жизнь и подалась в тёмные жанры. Истинные ценители жанра, конечно, оскорбились и принялись проезжаться по творчеству и личности. Поклонников, впрочем, оказалось больше, чем недоброжелателей.       В её музыке холодный северный ветер, стремительное течение рек и шум леса. Её музыка — вызов всем, кто так любит ставить рамки и расклеивать ярлыки, разделяя фанатов на настоящих и ненастоящих, тем самым подчёркивая собственную неспособность мыслить чем-то, кроме шаблонов.       — Нравится? — спрашивает Элиас. — Могу переключить, если...       — Да, — говорю, ограничиваясь коротким ответом.       Я, как и Элиас, думаю.       Например о том, насколько правильно поступил, рассказав о своих терзаниях. Может, не стоило? Может, решение было ошибочным?       Мы молчим до самой школы, и это напрягает.       Сложно найти человека, который обрадуется, получив в ответ на откровенные признания, тотальное молчание. Оно — единственная пока реакция, которой меня удостоил близнец.       Стоит пройти за ворота гимназии, и меня накрывает очередным видением.       Я пытаюсь позвать Элиаса, но горло сковывает льдом, а язык прилипает к нёбу.       Незнакомое место.       Слабая, пожухлая трава, устилающая землю. Покрытые серой краской и уже частично облупившиеся доски — беседка, расположенная в отдалении. Блестящие, словно лакированные, листья плюща; с острых кончиков медленно срываются тёмные капли, заливающие всё вокруг единым колером.       Красная трава, кора деревьев, листья, срываемые с веток порывами ветра.       Мои ладони тоже красные.       Внимательно смотрю на них, прижимаю с силой к брючине, надеясь увидеть на ткани след, но она остаётся чистой...       — Алистер? Алистер!       Привычный мир возвращается с карканьем ворон, с хрустом ветки, сломавшейся под каблуками чьих-то туфель. Со слабо различимым шорохом от торопливого бега крупного чёрного жука по деревянному полу. Вместе со звуками, накрывавшими единой волной, усиливается ощущение опасности, прошившее, словно молния.       Всё исчезает столь же внезапно, как и появилось.       Пробиваю плёнку, затянувшую водоём, в который я нырнул не по собственной воле.       Лёгкие наполняются воздухом, я вдыхаю знакомые запахи.       Территория гимназии.       Влажная земля, густой мох, перепревшая листва, кусты жасмина и сирени. Удушливо-сладкие нарциссы. Последние не цветут сейчас, но я вижу их увядшие и потемневшие листья на клумбах, помню их запах. Ощущаю его на подсознательном уровне. К ним примешивается слабый аромат роз — чахлых, больных и уродливых. Все старания садовника идут прахом, розы на территории школы не приживаются. Рассказывая о своём детище, садовник постоянно негодует, заявляя, что безумно любит эти цветы, но они ему взаимностью не отвечают. И становиться украшением гимназии не желают.       Финальная нота — дым. Огромное его количество. Служит напоминанием о недавнем празднике. Ночи Саймана, когда костры горели по всему городу.       Пальцы Элиаса впиваются мне в плечо, когда мы замираем на пороге спортивного комплекса.       — Алистер.       Вынимаю наушник из уха и зажимаю его в кулаке. Кажется, ещё немного, и он затрещит, как панцирь жука, промелькнувшего в моём видении. Поднимаю глаза и неотрывно смотрю на брата. Его губы шевелятся, и я скорее читаю по ним, нежели действительно слышу слова оправдания, от которых мне по идее должно стать легче. Но почему-то не становится.       — Не вини себя, — говорит Элиас, поправляя соскальзывающие лямки рюкзака. — Ты пытался с ним поговорить. Сделал всё, что было в твоих силах. Он мог прислушаться и не рисковать. А мог продолжать плыть по течению, как делал всегда. Это его выбор. Его жизнь.       "Его смерть", — мысленно поправляю я, но вслух ничего не произношу.       Ограничиваюсь шумным выдохом.       Элиас сжимает мою ладонь в своей.       Жуткий контраст. Его — тёплая, моя — ледяная.       Тянет внутрь здания, меняя тему и начиная рассказывать о соревнованиях. Я слышал это сотни раз, но выслушаю и в сто первый. Что угодно, лишь бы не мысли о Маркусе и бездействии, приведшем к его смерти.       Добравшись до раздевалки, резюмируем: первые.       — Лентяи, — мрачно произносит Элиас. — Если сегодня окажемся единственными, приехавшими на тренировку, я с каждого из них посдираю шкуру. Ты свидетель. Если вдруг, то я так и сделаю.       Вешает рюкзак на крючок и расстёгивает куртку.       Он собирается переодеваться в спортивную форму.       Я по-прежнему стою укутанный, как капуста. Решаю важную дилемму: остаться здесь и наблюдать за тренировкой, либо пойти прогуляться перед занятиями? Заглянуть в библиотеку или просто побродить по территории? Нет ни малейшего желания задерживаться тут надолго. Вдали от спортивного комплекса дышится легче. Не скажу, что в этом плане я полное ничтожество, но выдающимися талантами в области спорта точно не наделён.       Спустя пятнадцать минут, сомнения Элиаса рассеивается. Игроки заполняют раздевалку, а я, воспользовавшись шансом, выскальзываю в коридор. Рядом с друзьями брата я чувствую себя неуютно. Не потому, что они такие плохие. Не потому, что наши взгляды на жизнь настолько не совпадают, что каждая попытка обсудить ту или иную вещь скатывается в ожесточённые споры, балансирующие на тонкой грани с дракой. Просто мы слишком разные, и интересы у нас...       Общих интересов у нас нет.       Единственное связующее звено — Элиас.       — Линдберг, ты чудовище! — вопит Криспер, влетая в раздевалку спортивного комплекса и бросая сумку со спортивной униформой на скамейку.       — Отличное приветствие. Я тоже рад тебя видеть. Надеюсь, выходные прошли не хуже, чем у меня, но при этом ты не забыл хотя бы час времени уделить тренировкам? — интересуется Элиас, поправляя бейсболку и отбивая мяч от пола.       — Я говорил ему, Крис! Я говорил, что это бесчеловечно — назначать тренировку сразу после выходных, да ещё и с утра пораньше! — вмешивается Уве, сидящий на скамейке и пытающийся зашнуровать ботинки.       Каждый раз, когда дело подходит к логическому завершению, дверь открывается, пропуская в раздевалку нового члена команды. Уве отвлекается и потом, чертыхаясь, снова принимается за обувь.       — Я тиран и монстр, — соглашается Элиас, бросая мяч в стену и перехватывая его в полёте, — пора смириться с этим, детки. Но скажите мне спасибо. Пока я вплотную вами не занялся, команда была позором нашей гимназии, а теперь мы — главная её гордость.       — Самовлюблённый тиран и монстр, — хмыкает Оскар, уже успевший переодеться и стоящий у стены; руки сложены на груди, он внимательно наблюдает за действиями товарищей по команде. — Заметь. Это важно.       Команда готовится к игре. И иногда в моей голове проскальзывает мысль о тайной ненависти игроков к своему капитану.       Ещё бы.       Он ведь искренне считает, что нет на свете лучшего развлечения, чем ранние пробуждения и часовая тренировка, предшествующая занятиям. Элиас знает, что его энтузиазм никто из присутствующих в раздевалке не разделяет. Тем не менее, отменять намеченную тренировку не собирается, несмотря на соблазнительную перспективу — превратиться из тирана и мучителя в лучшего на свете лидера.       Когда речь заходит о баскетболе, на первом месте стоит не одобрение членов команды, а положение в турнирной таблице. Оно заметно пойдёт на спад, начни они пренебрегать тренировками. До тех пор, пока он числится капитаном, команда нашей гимназии обязана побеждать. Элиас не признаёт фразы «главное не победа, а участие». Для него главной всегда была и остаётся именно победа. Ради получения чемпионского звания он готов перегрызать глотки соперникам.       Моё участие в деятельности школьной команды ограничивается разве что пристальным наблюдением.       Не самый примечательный вклад.       Покинув раздевалку, не ухожу сразу. Наблюдаю сквозь зазор между приоткрытой дверью и косяком за шуточной перепалкой в рядах спортивной гордости гимназии. Хотя, наблюдаю — громко сказано. Слышу голоса, но вижу только ноги других школьников, поскольку неотрывно смотрю на пол, покрытый тёмной краской.       Дверь широко распахивается, и я отвлекаюсь от размышлений.       Поднимаю глаза.       — Пришёл попросить автограф у спортивных звёзд? — интересуется Криспер.       — Фредрикссон, отгребись от моего брата, — произносит Элиас, подбрасывая мяч, ловя и прицеливаясь. — Ещё одно слово, и я запущу в тебя этим мячом. У меня тяжёлый удар. И подача тоже тяжёлая. Не забывай об этом.       — Тупые шутки — конёк Уве, — замечает Оскар. — Мы не возражаем против присутствия посторонних. Ничего такого не сказали. Просто спросили. Нечасто Алистера встретишь в спортивном комплексе. Разве что на трибунах иногда.       — У всех разные интересы, — произношу, пожав плечами.       — Идём, — машет Элиас, продвигаясь в сторону спортивного зала, и я покорно следую за ним.       Бам. Бам. Бам.       Мяч ударяется об пол, отлетает, соприкасается с ладонью, снова отлетает...       Бам. Бам. Бам.       Как капли воды из неисправного крана. Столь же мучительно и раздражающе.       Бам.       Мяч летит в корзину. Ударяется о щит.       Элиас поворачивается ко мне и повторяет недавние слова:       — Не вини себя, братишка. Забудь об этом. Отпусти и забудь.       Бам. Бам. Бам.       Каждое слово, как очередной удар мяча об пол.       В зал подтягиваются другие игроки. Они разделяют нас, и мы остаёмся по разные стороны.       Прямо как в ситуации с Маркусом и его предшественниками.       Да, мы близки эмоционально.       Да, Элиас чувствует моё настроение.       Да, мы всегда можем поговорить по душам. Я с радостью доверю близнецу все свои секреты, а он мне — свои.       Да, он выслушает, постарается помочь, но судить будет с иной позиции. И в данном случае, он никак не повлияет на меня и моё восприятие ситуации.       Ему не понять, каково это — знать о готовящемся покушении. Пропустить через себя все страдания потенциальной жертвы. Истечь кровью, почувствовав на себе каждую рану. Умереть вместе с этим человеком. Лишь для того, чтобы в итоге остаться безмолвным и бесполезным наблюдателем, знающим многое, но неспособным повлиять на ход ситуации.