Призрачные мальчики

      Пока Элиас пропадает на очередной тренировке, изматывая товарищей по команде — на сей раз не до, а после занятий, — я коротаю время в библиотеке.       На моём столе не учебные материалы, как можно подумать. И не художественная литература, позволяющая занять чужими приключениями время ожидания.       Передо мной лежит подборка газет, в которой я ищу необходимые мне материалы, связанные с таинственными убийствами подростков. Одно очевидное и официально таковым признанное, два — тщательно спланированных и замаскированных под самоубийства.       Вторую неделю подряд я думаю об этих людях. И вторую неделю подряд заново переживаю момент их смерти.       Никак не могу отделаться от ощущения, будто упускаю из вида нечто важное.       Элиас говорит, что я занимаюсь ерундой, пытаюсь отыскать иголку в стоге сена и строю из себя Калле Блюмквиста нового поколения. Его возмущения напоминают стариковское брюзжание по поводу и без оного. Он ворчит, что мне нечем заняться, и я, постоянно сидя в четырёх стенах, совсем свихнулся от скуки. Оттого теперь и придумываю престранные развлечения, от которых никому лучше не будет, а проблем мы наживём столько, что представить страшно.       Мы разговариваем об этом накануне, пока мама не вернулась домой.       Попутно занимаемся сортировкой апельсинов. Мелкие — в кастрюлю, крупные — в корзину для фруктов.       Когда с сортировкой покончено, распределяем обязанности простейшим образом.       Камень, ножницы, бумага.       Мне выпадает бумага, Элиасу — ножницы.       Я режу апельсины, Элиас управляется с соковыжималкой.       Пространство кухни быстро заполняет острый цитрусовый аромат, пальцы слипаются от стекающего по ним сока.       — То, что ты задумал... — начинает Элиас и тут же замолкает, пытаясь подобрать нужные слова, пауза затягивается; вновь говорить он начинает только после того, как я перестаю ждать ответа. — То, что ты задумал, может быть опасным. Если мы вдруг выйдем на их след, если сумеем найти то, что упустила из вида полиция... Ты же понимаешь, что добром это не кончится? Хотя, конечно, ты понимаешь. Это и ребёнок поймёт, а мы давно вышли из младшего школьного возраста.       Он замолкает и поворачивается ко мне.       Ждёт вердикта.       Жужжит старая соковыжималка, купленная не меньше десяти лет назад. Раритет, чудом задержавшийся в доме. Запах цитрусовых смешивается с тонкими нотами мокрой земли и прелых листьев, долетающих из приоткрытого окна. На улице моросит мелкий дождь. На улице снова промозгло, сыро, серо. Скоро стемнеет окончательно. В комнатах уже темно, но мы не включаем свет, продолжая сидеть в полумраке.       Потираю переносицу, вновь напоминающую о переломе годичной давности фантомной болью.       — Понимаю, — говорю, откладывая нож в сторону и опуская глаза.       — Понимаешь. Трезво оцениваешь. Просчитываешь все риски, — чеканит Элиас, швыряя тонкую кожуру с ошмётками мякоти в миску. — Но всё равно планируешь начать собственное расследование. Доморощенная мисс Марпл.       Фыркает. Взяв нож, разрезает очередной апельсин, потому что я благополучно позабыл о своих обязанностях.       — Она была престарелой дамой. Считаешь, я похож на старушку с британских островов?       — Нет, ты похож на школьника с островов шведских, но, будем честны, сравнение с Блюмквистом тебе тоже не понравилось, — усмехается Элиас. — Тебе сложно угодить, братишка.       — Можно просто не смеяться надо мной, — говорю, потирая шрам под подбородком и чувствуя, как горит некогда пострадавшая кожа.       — Это нервное, — вздыхает Элиас. — Ты же знаешь?..       — Знаю что?       — Я не позволю тебе действовать в одиночестве. Пообещай, что не станешь заниматься самодеятельностью, и если всё-таки решишь отправиться на поиски убийц, возьмёшь меня в напарники.       Размышления не длятся долго.       Я нуждаюсь в спасительной соломинке.       Я её получаю. Хватаюсь незамедлительно.       — Обещаю.       — Вот и славно. Теперь я чувствую себя гораздо спокойнее, — говорит Элиас, переливая готовый сок в графин и убирая его в холодильник. — Но прости меня за пессимизм, я не уверен, что у нас что-то получится. Больше того, я не уверен в том, что хочу, чтобы получилось.       — Тебе не обязательно...       Мы ходим по кругу, обсуждая одно и то же.       Это знаю я. Это знает Элиас.       Спорить мы можем до сорванных глоток, днями напролёт. Зачастую причиной споров становятся какие-то мелкие разногласия. Попытку докопаться до правды, отыскав убийц общего знакомого, и всех, кто был до него, мелочью не назовёшь. Но почва для препирательств весьма благодатная.       — Алистер, послушай меня хотя бы раз в жизни. Не делай всё по-своему. Однажды ты пошёл наперекор, и результаты получились печальные. Не повторяй ошибок. Если хочешь, можем заключить сделку. Ты прогуляешься туда со мной, а я буду до конца года поедать твою порцию брокколи. Давай?       — Идиот, — произношу беззлобно.       Элиас отодвигает стул, смахивает с сиденья невидимые пылинки и устраивается напротив.       Ладони сцеплены в замок, подбородок — на них.       — Не упрямься, — говорит предельно серьёзным голосом. — В глубине души ты рад, что я вынудил тебя дать обещание. В одиночестве заниматься подобными вещами страшно, а вместе мы — сила. Помимо возможных последствий меня напрягает только одно.       — Что?       — Ты знаешь, где искать ответы на свои вопросы?       — Нет, — признаюсь честно, заправляя за ухо выбившуюся из хвоста прядь. — Тем не менее есть неплохое предположение. Мы можем пойти или поехать к мосту.       — Бродяжка часто там отирался. Жил под мостом и умер под мостом. К этому клонишь?       — Перестань называть его так. У него есть имя. То есть я хотел сказать...       — Было имя, да?       — Да.       — Почему именно мост? Да, бродяжка... То есть, прости-прости, не бродяжка. Маркус часто там бывал. Неоспоримо. Но полиция наверняка прочесала каждый миллиметр территории. Мы ничего не найдём.       Мои пальцы треплют салфетку, превращая её в горку обрывков. Глупая, глупая, глупая, сотню раз глупая затея. Но это единственное, что я могу предложить близнецу.       Некая теория, на которую я опираюсь.       Может, напрасно.       — Говорят, души умерших прикипают к местам, где случилась трагедия. А ещё, что они возвращаются туда время от времени.       — Как и убийцы. Хочешь оказаться с ним лицом к лицу? Хотя, о чём я. Ты ведь теперь постоянно только о том и говоришь. Мы должны поймать его, мы должны обезвредить его, пока не случилась ещё одна трагедия.       — Дальше слов я не пошёл, как видишь.       — Но планируешь исправить эту недоработку в ближайшее время.       — Не обязательно.       — Он всегда нападает на тех, кто находится в одиночестве, — задумчиво тянет Элиас. — У нас преимущество. Нас двое, так что...       — Конечно, он испугается, обмочит штанишки и сбежит, желая остаться неузнанным.       — Ал, хватит. Сначала подбиваешь на авантюру, а потом отговариваешь и делаешь вид, будто не понимаешь, о чём я говорю. Так, мимо проходил.       — Ты первый начал, — пожимаю плечами.       Наше обсуждение сворачивает в сторону, небо затягивает грозовыми тучами, спор вот-вот перейдёт на повышенные тона. Это чувствуется, и мы оба предпочитаем отложить обсуждения до лучших времён. Правда, когда они наступят — тайна даже для нас.       Тайна, покрытая непроглядным мраком.       *       Я вижу мёртвых.       Они сами приходят, и я решительно смотрю им в глаза, не отворачиваюсь. Вижу, как они протягивают ко мне окровавленные руки, как оставляют на щеках, шее, плечах и волосах алые кляксы. Они шепчут что-то, но я не слышу их голосов. Они растворяются, гаснут. Нет ни крика, ни шёпота.       Мой дар.       Моё проклятье.       Моя долина безмолвия, вырваться из которой с каждым разом становится всё сложнее. Просыпаюсь с криком и понимаю, что они остались там, а я вернулся. Я прижимаю ладони к щекам, царапаю кожу ногтями, пытаясь соскоблить с неё запёкшуюся, намертво въевшуюся кровь. И понимаю, что её нет. Она осталась в мире страшных снов.       Я исподтишка подглядываю за живыми, редко позволяя себе открыто их рассматривать.       В данный момент, именно этим и занимаюсь.       Показательно уткнувшись в газету и изредка выписывая в блокнот отдельные фразы, наблюдаю за своими соседями по читальному залу.       Какая потрясающая взаимность.       Я слежу за ними. Они следят за мной.       Притом, делают это в самой мерзкой из всех существующих манер. Смотрят долго и пристально. Заметив ответный взгляд, отворачиваются и начинают перешёптываться. Получается показательно и вызывает противоречивые ощущения.       С одной стороны, хочется поскорее отделаться от этого взгляда, подняться из-за стола. Пройти мимо сплетников с невозмутимым видом, пожелать им приятного дня и удалиться.       С другой, становится понятно, что долго играть в хладнокровное существо не получится.       Не из того теста я сделан, чтобы отпускать колкости в адрес других людей.       Я обычно думаю о том, что они проворачивают это со мной. Что говорят обо мне. К чему цепляются теперь.       Для одних я «тот самый Линдберг, которого избили в прошлом году».       Для других «тот с перебитым носом и порезанным лицом».       Для третьих «младший брат Элиаса. Часть семейного тандема «Красавчик и чудовище»».       Для некоторых — мальчик, который выжил. Правда, напрочь лишённый магических способностей.       Чёрт бы побрал ироничные замечания. И всех тех, кто эти замечания отпускает, завидев меня на горизонте. Точнее, в школьном коридоре. Меня от них давным-давно подташнивает.       Я опускаю голову, чтобы волосы занавесили лицо. И жалею о том, что в нашей гимназии принято носить униформу. Из-за одной строчки в школьном уставе приходится забыть о спасительных толстовках с капюшонами.       Ручка перестаёт писать в самый неподходящий момент, и я тянусь к рюкзаку, роюсь в поисках запасной. Бросив беглый взгляд в сторону наблюдателей, замечаю, как девушка отбрасывает длинную тёмную прядь от лица. В последний раз склоняется к уху своего постоянного спутника. Слышу, как отодвигается от стола кресло, и тихий стук небольших каблучков по паркетному полу.       Ко мне?       Надо же.       Ко мне.       И зачем, интересно?       Я неоднократно сталкивался с обоими, и нельзя сказать, что воспоминания о них ассоциируются с чем-то выдающимся. Они из тех, с кем у меня нет общих интересов. Точки пересечения такие редкие, что говорить о них нет смысла. Эти двое просто есть, периодически я что-то слышу о них, временами сталкиваюсь на занятиях, но наши разговоры не заходят дальше сдержанных приветствий.       Кайса Рюд, главная театралка нашей гимназии. По совместительству — племянница руководителя театральной студии.       У Кайсы слегка раскосые глаза. Если мне не изменяет память, её мать китаянка, много лет назад переехавшая в Швецию. Кажется, всё-таки не ошибаюсь. Впрочем, доля сомнений всё равно остаётся при мне. С тем же успехом её мать может оказаться кореянкой или японкой.       Носи Кайса фамилию матери, определить было бы не в пример проще, а так приходится гадать. Уверен: задай я вопрос с уточнением, она оскорбится, гордо вскинет голову и удалится, не забыв сказать напоследок, что оба Линдберга — мудаки, каких поискать.       Помню я её, само собой, вовсе не из-за происхождения. Кого сейчас удивишь иным цветом кожи или разрезом глаз?       Мои ассоциации иного типа.       Отсутствие такта, периодически проскальзывающее в поведении моего брата. Вот та причина, по которой я не могу выбросить Кайсу из головы.       Пару лет назад они с Элиасом играли в школьной постановке. Роль возлюбленных. Шекспир. Стоит ли уточнять, что это была за пьеса? После того, как опустился занавес, Элиас заметил, что в реальности никогда не влюбился бы в Кайсу и не пошёл ради неё на жертвы.       — Сиськи маловаты и изо рта воняет, — сообщил он доверительно, когда мы стояли за кулисами, в ответ на чьё-то замечание о красивой паре и возможном переносе отношений со сцены в обычную жизнь. — Целых два повода сказать «нет».       Кайса услышала. Потребовала извинений. Но не получила их.       Её реванш — след на щеке Элиаса. Внушительный такой, яркий. Отпечаток ладони и всех пальцев.       — Первая пощёчина от оскорблённой девушки, — засмеялся тогда близнец, стягивая с головы берет с пышным пером, и грубыми, резкими движениями растирая пострадавшую щёку. — Счёт открыт. Я настоящий сердцеед.       — Настоящий мудак, — процедила Кайса, одарила меня уничтожающим взглядом и ушла.       Рюд не питает симпатий к нам обоим. И я понимаю, почему.       Никто не любит свидетелей своего позора. Особенно — молчаливых. Допустивших насмешки и не вступившихся за оскорблённую невинность.       Спустя два года, Кайса всё такая же плоская, первый пункт остался без изменений. А ещё теперь она постоянно жуёт жвачку. От неё пахнет мятой, двойной мятой, супер мятой. Всегда.       Слова Элиаса не прошли даром.       Рядом с Кайсой её верный рыцарь.       Ральф Викстрём.       У него рыжие волосы, бледная кожа и много-много веснушек, густо усыпавших щёки. Белизна его кожи видится мне болезненной. Тот случай, когда человек белее молока или толчёного мела, и кажется, будто перед тобой находится мраморная статуя. Такая же холодная и неживая. Теорию об изваянии разбивают тёмные тени, залегающие под глазами Викстрёма. Он плохо спит по ночам, о чём не устаёт напоминать окружающим. Большинство разговоров в школе он начинает с сообщения о плохом сне.       Как будто кому-то это интересно.       Я мог бы прочитать ответную лекцию о том, каким бывает по-настоящему плохой сон, но я не настолько заинтересован в общении с этим неспящим в Стокгольме.       Может, по ночам он действительно мучается, но спать на уроках, с открытыми глазами, научился отменно.       Ральф, насколько мне известно, завсегдатай школьного поэтического клуба. Страстный поклонник Шекспира. Творчество английского поэта — второй беспроигрышный — по мнению Ральфа — предлог для начала разговора.       Не знаю, как с другими, но с Кайсой иногда прокатывает. Их сегодняшняя встреча в читальном зале началась с литературных чтений. И красной розы, опустившейся на страницы сборника сонетов, которые читала фрекен Рюд.       Пока эти двое премило воркуют, обсуждая творчество Шекспира во всех его проявлениях, в моей памяти проносится стихотворение Уильяма Блейка, не оставляющее камня на камне от романтики момента.       О роза, ты больна!       Во мраке ночи бурной       Разведал червь тайник       Любви твоей пурпурной.       И он туда проник,       Незримый, ненасытный,       И жизнь твою сгубил       Своей любовью скрытной.       — О роза, ты больна, — произношу уже не про себя, а вслух, когда Кайса поднимается и идёт ко мне.       Я оглядываюсь. На всякий случай.       Проверяю догадку.       Возможно, Кайсе нужен вовсе не я, а кто-то другой, стоящий в дверях библиотеки.       Двери плотно закрыты.       Наше недружное трио другие ученики гимназии разбавлять своим присутствием не торопятся. У меня за спиной лишь ряд одинаковых столов. И несколько закрытых стеллажей с ценными изданиями, которые принято демонстрировать каждому новому поколению учеников во время ознакомительной экскурсии.       Поравнявшись со мной, Кайса замирает и легонько, одними костяшками, постукивает по столешнице, привлекая внимание. С интересом разглядывает, что я читаю, но быстро переводит взгляд.       — Привет, — говорит радушно.       Оригинальное начало разговора, с учётом того, что мы сегодня уже виделись и успели поприветствовать друг друга задолго до появления в библиотеке.       — Найдётся свободная минутка? — спрашивает Ральф, подбираясь ближе и изображая восторг от встречи со мной.       Как будто мы закадычные друзья.       Утверждение вовсе не соответствующее действительности. Мы не друзья, никогда ими не были и вряд ли станем.       Ральф бесцеремонно вторгается в личное пространство. Одной рукой упирается в столешницу, вторая опускается на спинку моего кресла. Он наклоняется и, понизив голос, шепчет:       — Вопрос на миллион, Линдберг. Жизни и смерти. Ты даже не представляешь, сколько всего от тебя зависит. Выслушай Кайсу, пожалуйста...       Да. Действительно не представляю. А хотелось бы.       — Никуда не торопишься? Мы тебя не отвлекаем? — вспоминает о правилах приличия Кайса.       — Уже.       — Прости? — осекается она.       — Уже отвлекли, — говорю, собирая газеты в стопку и подтаскивая остальные с противоположного края стола. — Раз это случилось, не тяните время. Что вам от меня нужно?       — Небольшая просьба деликатного характера, — Кайса одёргивает юбку и стряхивает с неё невидимые пылинки.       Она смущена. Пока они с Ральфом сидели вместе и сверлили меня взглядами, перешёптываясь, не покидало ощущение, что они надо мной смеются. Сейчас, когда они находятся рядом, опасения никуда не деваются, но не такие сильные, как прежде. Теперь меня одолевают двойственные чувства. Я жду подвоха, вместе с тем — думаю, что я им по какой-то причине нужен. Только адекватной причины придумать не в состоянии. Я не имею отношения к театралам, я никогда не переступал порог поэтического клуба, поскольку трезво оцениваю свои способности. В первом моих талантов хватит исключительно на роль колонны в доме главного героя или героини, во втором — я выдам набор слов без смысла и минимального намёка на поэтичность. А саму по себе поэзию я не слишком жалую. Не чувствую её. Проза мне ближе. Да и то, как сказал Ларс... Слова доброго моя проза не стоит.       — Например? — подхватываю стопку газет и несу её к стойке библиотекаря.       Эти двое следуют за мной, будто привязанные.       Они молчат, пока я общаюсь с фру Халворсен. Но стоит сделать шаг в сторону от стойки, как они снова напоминают о себе.       Держатся на небольшом расстоянии.       Кайса за правым плечом.       Ральф — за левым.       Персональный ангел. Такой же демон. Сегодня играют на одной стороне и пытаются втянуть меня в сомнительную авантюру.       — Дело в том, что мы... — начинает Кайса.       Делает паузу.       Слова даются ей с трудом.       — Мы — это кто?       — Театральный клуб, — подсказывает Ральф.       — Да, мы — это театральный клуб, — эхом повторяет девушка.       Она крутит в пальцах розочку, подаренную поклонником. Не будь цветка, теребила бы пуговицу на пиджаке. Наверное, она и без того частенько это делает — верхняя пуговица держится на честном слове, торчат длинные нитки. Ещё немного, и пуговицы не будет.       — Понятно. Вам нужна массовка?       — Нет.       — Тогда?..       — Нам нужен исполнитель главной роли, — говорит Ральф. — Кайса, давай, расскажи ему. Он не кусается. В отличие от своего брата.       — Послушай, Викстрём... — замечаю раздражённо, но именно сейчас Кайса, собравшись с силами, начинает свой рассказ, и я обрываю себя на полуслове.       Бессмысленно.       Тем более Ральф прав.       Элиас не со всеми ведёт себя так, как со мной.       После того нападения он постоянно обвиняет себя в случившемся и стремится искупить вину, заботясь обо мне. Временами в своей опеке перегибает палку. Носится, словно птица вокруг неразумного, беспомощного птенца. Разве что по вечерам не приходит почитать сказку и укрыть пледом, в остальном — очень похоже. Когда его опека начинает доставать, я говорю об этом. Сначала намёками, потом — открыто. Он всё равно не понимает. Или делает вид, что не.       И тогда мы ссоримся.       И тогда даёт знать о себе истинная натура Элиаса.       Тогда прорывается на свободу его далеко не ангельский характер.       Но в нашей жизни это бывает не столь часто, как во время общения с посторонними людьми. Им достаётся гораздо чаще. Сильнее. Больнее.       Слова, им сказанные, всегда намного обиднее.       — Мы готовимся к празднику Люсии, — произносит Кайса.       — Я должен сыграть роль эльфа? — усмехаюсь, представив на себе этот нелепый наряд.       — Нет-нет, — машет руками Кайса. — С массовкой для торжественного шествия проблем нет. Спектакль приурочен к празднику, но тематика у него совсем другая. Тетя собирается снова поставить «Ромео и Джульетту»...       — О, — выдыхаю.       И прикусываю щёку изнутри, чтобы не начать смеяться.       Не то чтобы я относился к этой пьесе с предубеждением.       Вовсе нет.       Она совсем не плоха, а для своего времени вовсе была невероятно актуальной. То немногое, что меня смущает — это постоянные постановки одного и того же произведения. Как будто бедняга Шекспир не написал в своей жизни ничего примечательного и заслуживающего внимания, кроме одной единственной трагедии. «Гамлету» тоже не приходится жаловаться на количество постановок, но над ним обычно работают профессиональные актёры и актрисы, а над историей враждующих семей по традиции издеваются школьники.       — Что-то не так? — спрашивает Ральф, приподнимая бровь.       — Я и правда не вижу связи между праздником и постановкой, — достаю из кармана телефон, вглядываюсь в экран. — Можно ведь взять на рассмотрение что-то близкое к празднику по духу. Или хотя бы шведское. Почему всегда Шекспир?       Ну сколько ещё ждать, Ал? Я скоро в ледяную статую превращусь, блин!       Элиас.       Тренировка закончилась.       Мы договаривались встретиться у ворот. Должны были пересечься там ещё пять минут назад. И я бы пришёл вовремя, если бы меня не задержали обстоятельства.       — Карлсон и младший братишка? — предлагает Ральф. — Пиппи и компания её друзей? Оскар и Элли? Может, Лисбет и Микаэль?       — Последние два варианта звучат достаточно свежо, но радикально. Боюсь, школьная цензура не пропустит ни то, ни другое, — хмыкаю. — Можно поставить сценки из жизни ворчуна Уве. В них, если не думать о финале книги, и то больше праздничного.       — Тётя настаивает именно на Шекспире, — вздыхает Кайса. — И обязательно тем же составом, что в первый раз.       — Ромео играл Элиас, а не я.       — Да, разумеется, но...       — Ему предлагали, но он отказался. Не ошибаюсь?       Почему я не сомневаюсь в собственной правоте? Наверное, всё дело в том, что подобное развитие событий до боли предсказуемо.       — Всё так, — обречённо признаётся Кайса.       — Почему бы тебе не сыграть Ромео? — спрашиваю, повернувшись к Ральфу. — Мне кажется эта роль идеально...       — Тётя не видит в нём главного героя, — звучит за спиной голос Кайсы.       — Да, не видит, — соглашается Ральф. — Я буду играть Меркуцио, как и тогда, а в роли Ромео только Линдберги. Либо один, либо второй. Другие кандидатуры не рассматриваются. Потому от тебя зависит целая жизнь.       — Чья?       — Постановки, естественно. И только ты можешь нас спасти.       — Я подумаю. Гарантий не даю, но подумаю, — обещаю, потянув на себя дверь.       Кайса сдержанно и немного смущённо улыбается, шепчет одними губами «спасибо» и, развернувшись, снова идёт к столу.       Я выхожу в коридор, плотно притворяя за собой дверь.       Вскоре она снова открывается, и я слышу, как Ральф бежит за мной. Догоняет быстро, хлопает ладонью по плечу и тут же обнимает, продолжая поддерживать видимость давней, закадычной дружбы, которую не разлить водой. И вообще ничем не уничтожить.       Сара наверняка назвала бы его потрясающе бестактным молодым человеком и одарила таким взглядом, после которого хочется провалиться сквозь землю. Она умеет проворачивать подобные трюки на «ура».       Жаль, что я лишён таланта своей матери и не научился за шестнадцать с половиной лет унижать без лишних слов, одним взглядом.       Жаль, что я не могу повторить действия Элиаса, презрительно ухватив Ральфа за рукав форменного пуловера и брезгливо скинуть с себя чужую руку.       Вместо этого только и делаю, что думаю, как меня раздражают неоправданно навязчивые люди, к числу которых я отношу Викстрёма.       — Выручи меня, — говорит он. — Очень прошу, соглашайся на эту роль.       — Тебе-то какая выгода?       — Ну...       Он запинается, мнётся и убирает руку.       Наконец-то.       Молчит. Я всё додумываю сам.       Рука непроизвольно тянется к шраму, пересекающему щёку, и к тому, что на брови. Касается искривлённой переносицы.       — Если Ромео сыграю я, у тебя будет гораздо меньше поводов для ревности, нежели в том случае, если его сыграет мой брат, — резюмирую с усмешкой. — Отлично. Всегда хотел услышать, что девушку, находящуюся рядом со мной, ревновать не к кому.       Снова молчит.       Во мне поднимается волна злости.       Да, я знаю, что меня эти шрамы не красят. Да, мне они отвратительны по ряду причин. Но они не делают меня чудовищем, увидев которое, сразу хочется убежать в далёкие дали, крича во всё горло от ужаса. Многие почему-то считают иначе. Или не многие, но мне катастрофически везёт на бестактных людей, помешанных на совершенстве лиц.       Мы замираем на местах, будто шахматные фигуры, расставленные на доске и неспособные двигаться без помощи игрока. Я на одном из пролётов. Ральф на середине лестницы. Рядом окно, и мне хочется ударить по нему, увидеть стеклянный водопад, почувствовать боль и увидеть кровь на руках. Но я ограничиваюсь тем, что сжимаю ладонь в кулак.       — Алистер, послушай, я не это имел в виду. То есть я...       — Сказал же, что подумаю насчёт спектакля, — цежу сквозь зубы. — Не надо меня доставать своими просьбами. Каждая новая попытка значительно снижает шансы на положительный ответ.       Ральф отступает назад. Идёт спиной вперёд. Запинается о ступеньку, но не падает, вовремя ухватившись за перила.       — Спасибо, старик, — бросает, как ни в чём не бывало. — Я знал, что на тебя можно положиться. Ты классный на самом деле. Нет, правда.       — Заткнись уже, Викстрём, и беги к своей подружке.       Он глуповато — с долей вины, не иначе — улыбается и, развернувшись, идёт обратно.       Ты классный, Линдберг-младший.       Скорее безотказный и удобный.       Я продолжаю стоять на месте, чувствуя, как лезвие проходится по коже, вспарывая её снова и снова. Как становится горячо в местах порезов. Горячо и липко от вытекающей крови.       Я кричу, срывая голос. Мой крик гаснет в ночи, не долетая до чужих ушей.       И чья-то ладонь пережимает горло.       Сильно-сильно и больно-больно.       Маска из разноцветного пластика. Слишком яркие краски. Улыбающийся тигр, как из дешёвых американских фильмов о грабителях, решивших обчистить кассу первого попавшегося магазинчика.       Это то, что было со мной год назад.       То, чего я не помнил до сегодняшнего дня.       Я погружаюсь в воспоминания, словно в кровавую ванну, наполненную до краёв. Состояние, похожее на транс.       Кровь попадает в нос, в рот, в глаза.       Я тону в ней.       Она переливается через край, выплёскивается, пачкая всё вокруг и растекаясь по плитке, забираясь в зазоры между ними, пропитывая помещение насквозь.       На поверхности остаются одни лишь кисти рук, крепко вцепившиеся в холодные белые края. Но вскоре начинают соскальзывать и они. Я царапаю гладкую поверхность — не за что ухватиться...       Нога в ботинке с толстой подошвой опускается сверху, давит на грудную клетку со всей дури, и мне кажется, что я слышу хруст костей, рассыпающихся и превращающихся под кожей в песок.       Помогите. Помогите мне. Кто-нибудь. Пожалуйста, помогите.       Звонит телефон, и я резко оказываюсь на поверхности. Вот только лёгкие жжёт так, словно я нахлебался воды — или крови? — помимо своей воли. Словно уже собирался окончательно пойти ко дну.       Сажусь прямо на пол, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, которое недавно собирался разбить.       Имя на дисплее гипнотизирует.       От длительного неотрывного наблюдения оно начинает расплываться перед глазами.       Нужно ответить Элиасу, пока он не забил тревогу и не объявил меня в розыск, но не нахожу в себе сил на это простейшее действие. Просто сижу на месте и смотрю на двор гимназии, на её мощённые камнем дорожки, на ухоженные клумбы и трёхэтажное здание с парой готических башенок.       Смотрю на неё, а вижу пустоту.