Призрачные мальчики

      Сегодня без музыки.       Сегодня она не передаст настроение — будет раздражать.       Покинув территорию гимназии, садимся в автобус. Но не в тот, что повезёт нас домой, а в тот, что доставит к центру города. Нам обоим нужно проветриться, и мы отправляемся на прогулку по Гамла Стану. Несмотря на не слишком приятные погодные условия, там всё равно многолюдно.       Наверняка туристы. Их здесь всегда немало. И зимой, и летом.       Мы согреваем замёрзшие руки стаканчиками с тёплым кофе и идём в молчании.       Сегодня вместо музыки у нас гул собственных шагов.       Привычные, с детства знакомые, строения из красного кирпича и мелкие снежинки, падающие с неба — что-то вроде культурной программы на ближайшие полчаса. Как минимум. Не знаю, почему, но меня прогулки по улицам старого города всегда успокаивают. Есть в этом районе нечто умиротворяющее.       Первый снег не держится долго. Снежинки лёгкие, как пух. Опускаются и тут же тают.       В воздухе веет холодом, и мне приходится надеть дурацкую шапку. Будь у меня вещевая коробка позора, эта шапка отправилась бы туда в числе первых, настолько она нелепая. Но мама искренне считает, что мне идёт, и другую покупать отказывается. Такая вот история.       — Подлецу всё к лицу, — ржёт Элиас, натягивая рукава свитера так, что они закрывают ладони — видны лишь кончики пальцев, — и прижимает руки к лицу.       Я помню примерку приобретения и реакцию, за ней последовавшую. Тогда я снял шапку, свернул её в подобие шара и швырнул в Элиаса. Он увернулся, упал на диван, на котором сидел, попутно сбил чашку с недопитым кофе. Не заметил пятна, расплывающегося по обивке, и продолжил смеяться. Ерунда, а не повод для ссоры, но мы из-за этого не разговаривали почти два дня.       К слову сказать, сейчас он спокойно идёт рядом, не пытается вырваться вперёд или отстать на добрый десяток шагов. Не стыдится моего нелепого облика и не делает вид а-ля «Я не знаю, кто это чучело. Это кто угодно, но только не мой брат».       Причины его молчания и недовольства заключены в другом.       Они с Флорой поссорились.       Выходя из здания библиотеки, я становлюсь свидетелем затухающего скандала. Возможно, не появись я там, они бы продолжили препираться, но я прихожу, и всё сходит на нет.       — Скажи своему брату, что он козёл, — произносит Флора, не глядя на Элиаса.       — Скажи ей, что она ревнивая идиотка, — в тон ей отзывается Элиас.       После чего они вдвоём поворачиваются и смотрят на меня.       — Скажите это друг другу сами, — огрызаюсь я, пребывая не в лучшем настроении.       — Спасибо, Алистер, — шипит Флора и, развернувшись на каблуках, шагает прочь.       — Не за что, — отвечаю с опозданием, когда рядом не остаётся никого, кроме близнеца.       Ненавижу, когда люди делают так, втягивая в противостояние третью сторону и пытаясь разорвать её на части. Ненавижу делать выбор в подобных ситуациях. Ненавижу, когда, независимо от сделанного выбора, виноватым всё равно остаёшься ты. Почему? Потому что. Звёзды так сложились, Луна в зените, козерог в стрельце, здравый смысл в коме. А адекватные причины, если хочешь, ищи самостоятельно. Другие тебе их предоставлять не обязаны.       В точности так же вели себя наши родители. До тех пор, пока не поняли, что развод станет избавлением от всех проблем. Живя под разными крышами, они не будут пересекаться постоянно и сетовать на то, что одна помешана на карьере и наплевательски относится к дому. А второй неамбициозен, нерешителен, неумён и ещё сотни разных «не», которыми мама не уставала награждать отца, устраивая еженедельный разбор полётов. Полное ничтожество, если в двух словах.       Передавать послания от отца матери, а от матери к отцу должны были мы, несмотря на то, что все находились в одной комнате.       Ссоры Элиаса и Флоры во многом копируют те скандалы.       Глядя издалека на брата и его девушку, я представляю совсем других людей и слышу совсем другие голоса. Один приглушённый, тихий, спокойный, а второй громкий, непоколебимый, профессионально поставленный. Продолжается это недолго. Стоит подойти ближе, и всё меняется. Наваждение отпускает, и я снова вижу не родителей, а сверстников, выбравших для ссоры не самое подходящее место.       Элиас орёт так, что в гимназии стёкла дрожат, испуганные птицы, мирно дремавшие на ветках, улетают с насиженных мест, а прохожие оборачиваются, желая увидеть скандалиста.       Наш отец никогда не повышал голос. Орать благим матом — не в его стиле. Он, кажется, даже не догадывается, что так можно. Когда вопят другие, несомненно, слышит, а сам не может. И не хочет учиться.       Голос Флоры не такой, как у нашей матери. Не настолько глубокий. Он выше гораздо, звонче. Моментами — визгливее. В целом — приятный, но последнее звучит отталкивающе.       Внешне она и вовсе полная противоположность Саре.       Наша мать — типичная скандинавка, какими их принято считать. Светловолосая, светлоглазая, бледнокожая, высокая.       Флора среднего роста.       У неё тёмные волосы и бархатка с небольшой подвеской на шее. Если кто-нибудь попросит меня провести ассоциацию с героиней фильма, книги или комикса, я, не задумываясь, отвечу, что Флора похожа на Матильду из «Леона-киллера». Она и не скрывает, что вдохновлялась этим образом, когда выбирала новую стрижку. Бархотка появилась позднее, но стала идеальным дополнением.       Флора ведёт колонку в школьной газете, освещая немногочисленные новости нашего застоявшегося болотца. Она же играет на бас-гитаре в группе Элиаса.       Иногда я думаю, что отношения с Флорой — ошибка близнеца.       Не факт, что они дойдут до мелочного выяснения отношений и раздела общего детища на куски, но есть шанс, что после расставания Флоре укажут на выход. Либо она сама покинет «Цветы». Правда, зная её характер, нисколько не удивлюсь, если перед уходом хорошенько врежет Элиасу гитарой. И только после этого, почувствовав моральное удовлетворение, захлопнет дверь.       Причину, спровоцировавшую препирательства на повышенных тонах, я узнаю уже в кофейне, когда мы стоим в очереди. Людей в небольшое помещение набивается, как селёдок в бочку, мы находим место у окна, втискиваемся в это пространство, дожидаясь, когда очередь поредеет.       Сонный, несмотря на сильный, насыщенный аромат кофе в помещении, бариста, такие же сонные официанты. Должно раздражать, но успокаивает. Как и прогулка. Неспешный ритм жизни. Замедленная перемотка каждого прожитого мгновения.       В деталях.       Пока мы находимся в режиме ожидания, рассказываю Элиасу о небольшом приключении в библиотеке, умалчивая лишь о странной волне, накрывшей во время его звонка. Он приподнимает завесу тайны и делится историей о поклоннице своего музыкального таланта, заглянувшей на тренировку. По несчастливой случайности, почти одновременно с Флорой.       Он прерывается, когда бариста называет наши имена. Протягивает руки, чтобы забрать стаканчики, рукав куртки задирается, и я вижу на правом запястье кожаный браслет. Готов поспорить, утром его не было. Готов поспорить, что вообще вижу эту вещь впервые в жизни.       Элиас кивает, отвечая на невысказанный вопрос, что с лёгкостью читается в моих глазах.       У кофе особый аромат и привкус тыквенного сиропа — последний привет уходящей осени.       Мы снова на улице, и снова вокруг нас строения из красного кирпича, бодрые крики туристов из Китая, снимающих всё, что попадает в объективы их камер. Одна из отличительных их черт — помимо способности сметать с прилавков магазинов безвкусные брендовые тряпки — любовь к фотографии. И желание обязательно запечатлеть для потомков такую странную, в их представлении экзотическую птицу, как от природы светловолосый, светлоглазый человек.       — Безобидная безделушка, — произносит Элиас, снимая браслет и показывая его мне. — А криков столько, как будто мне подогнали новенький «БМВ» и предложили роль в голливудском блокбастере. Не безвозмездно, конечно, а в обмен на потрахаться.       Он сдувает выбившуюся прядь, но та снова опускается и закрывает половину лица. Как раз ту, которая пострадала у меня.       Отражение. Один в один.       Кофе горячий. Обжигающий. Пить его получается только маленькими глотками.       Элиас так активно машет руками, что кажется, будто он собирается полить своим напитком улицы Стокгольма. Чтобы проснулись, чтобы ритм жизни не был таким привычно-сонным.       Я боюсь, что он ненароком обольёт кого-то из прохожих.       — Ты что-то скрываешь, — с лёгкостью ловлю его на лжи. — Если бы ты просто принял подарок и поблагодарил девушку на словах, Флора не стала бы устраивать сцены перед школой. Колись, что натворил.       Пока я держу второй стаканчик, Элиас борется с застёжкой браслета. Украшение и, правда, стильное. Я такое не ношу, а Элиас — сколько угодно. Девушка знала, что ему преподнести. То ли угадала, то ли намеренно присматривалась и потом подобрала беспроигрышный вариант.       — Достаточно было надеть чужой подарок, чтобы Флора начала обвинять меня во всех смертных грехах. Ей неприятно и всё такое.       — Но ты не только надел.       — Поцелуй, — беспечно говорит Элиас.       — Что-что? И после этого ты удивляешься?..       — Поцелуй, — повторяет он. — Просто поцелуй. В щёку. В любом случае, ничего криминального. Я же не затолкал Аннет в раздевалку и не начал стягивать с неё трусы прямо там. Хотя она была совсем не против!       — Уверен?       — Если бы ты слышал всё, что она мне говорила, ты бы сгорел в две секунды, — выразительно двигает бровями Элиас. — У Флоры действительно был повод приревновать, но закатывать отвратительные дешёвые сцены...       — Как будто тебе это не нравится, — усмехаюсь.       — Нравится.       — Герой-любовник, — фыркаю, обматывая горло шарфом и стягивая шапку.       Сил моих больше нет — ходить в этом пушистом ужасе.       — Кстати о героях. И любовниках, — тут же хватается за благодатную тему Элиас.       — Что с ними не так?       — Всё отлично. Ты ведь понимаешь, о чём я?       — Спектакль?       — Он самый.       — Не думаю, что это хорошая идея, — признаюсь честно. — Конечно, я взял время на раздумья, но склоняюсь к мысли об отказе. У меня нет опыта в театральных постановках, даже таких, местечковых. Потому я скорее испорчу им всё, чем помогу.       — Или будешь единственным в этом балаганчике, кто умеет играть, а не мнит себя звездой первого эшелона и как раз таки об игре за самолюбованием забывает, — говорит Элиас, доставая из рюкзака яблоко и вгрызаясь в него с аппетитом.       — Не преувеличивай.       — Честное слово, не пытался и пытаться не буду. До того, как...       — Не начинай.       Он игнорирует мою просьбу и продолжает. Мне хочется закрыть уши ладонями, но представив со стороны беспомощный, инфантильный жест, я сдерживаюсь. Напротив, прячу руки в карманы, чтобы соблазна не возникало. Поддеваю носком ботинка снежинки, не успевшие растаять и осевшие на землю.       — До того, как те ублюдки напали на тебя, ты не боялся экспериментировать. Наоборот, стремился к достижению новых целей. Помнишь? Я бросаю вызов самому себе. Чьи это слова? Ты бросал вызов и выходил победителем из любой ситуации. Что мешает тебе сделать это теперь? Никто не просит ведь надевать юбку и прыгать в спортивном комплексе перед матчем, изображая девушку из группы поддержки. Хотя этот помпон на твоей шапке так и просится в руку болельщицы. Ты лучше меня знаешь, что если захочешь, заставишь всех рукоплескать тебе.       — Дерьмо.       Коротко о том, что я думаю о сложившейся ситуации. О том, каким я был раньше, чего стремился достичь и какие цели перед собой ставил. Меня избили год назад. Бывает. Статистика убийств, если вдуматься в написанное, а не пролистнуть под утренний кофе, и вовсе заставляет ужасаться. Однако никто не убирает её из общего доступа. В сравнении с ними, можно сказать, что я отделался лёгким испугом. Избиение, сотрясение мозга первой степени, порезы на лице, многочисленные синяки, сломанный нос. Не я первый. Последний — тоже не я. Избивают многих. Но именно в моей психике после избиения появились трещины и сколы, будто на старом сервизе. Именно я стал чувствовать себя больной устрицей, запертой в переломанных створках раковины, впивающихся в желеобразное тело. Именно я, а не кто-то другой. Эти сны, голоса, крики, видения... Как будто мало мне их. Нужно ещё и напомнить лишний раз.       Какой к чёрту Ромео?       Ромео-психопат?       Ромео-параноик?       Новомодная постановка. Альтернативная подача. От классики один скелет, остальное — сплошная импровизация.       Боюсь, к такому Ида Рюд не готова.       Как и все остальные ученики гимназии, задействованные в постановке.       — Из тебя выйдет отличный Ромео, — говорит Элиас, подходя ближе и устраивая подбородок у меня на плече. — Слышишь, братец? Отличный. Эталонный.       — Эталонный лузер ты хотел сказать, — поправляю его, допивая остатки кофе.       От былого наслаждения вкусом ничего не осталось.       Сплошное безразличие.       Я не чувствую ничего. Ни горечи, ни сладости. Как будто пью воду.       — Заметь, это сказал ты, а не я! Можешь отнекиваться, сколько угодно, но я продолжу считать, что лучше тебя с ролью веронского повесы, влюбившегося без памяти в дочь врага, никто не справится.       — Лучше бы они поставили спектакль о мужчине в расцвете лет, обитающем на крыше, а не мучили несчастное произведение. Почему именно Шекспир? — повторяю недавний вопрос, считая, что он так и останется риторическим, но Элиас неожиданно развеивает все мои сомнения.       — Знаешь, — смеётся он, — у меня о-о-очень богатое воображение. Но я всё равно не могу представить Кайсу в костюме Карлсона, а на меньшее она не согласится.       — Хочешь сказать, что...       — Её участие в спектакле — обязательное условие. Главная роль. Ничего, кроме главных ролей. Тётушка продвигает любимую племянницу. Так что терпеть нам постановки с участием тройной мяты до самого выпуска, — вздыхает Элиас, доставая из кармана рюкзака плеер и разматывая наушники.       Протягивает один мне.       Я улыбаюсь.       Не уникальные, но приятные традиции братьев Линдберг снова в силе.       — Только в этом дело?       — Только в этом.       — Надо же.       — Святая простота, — хмыкает Элиас, пролистывая список композиций. — Думал, что всё упирается в талант? Как бы ни так!       Мы подходим к остановке и устраиваемся на скамейке, в ожидании нужного автобуса.       — А вообще, не трать время на раздумья. Соглашайся, — затягивает Элиас знакомую песню.       — Зачем? — спрашиваю.       Вновь. И вновь. И ещё.       Каждый раз, когда он будет говорить, что Ромео — моя роль, я буду доставать его раздражающим, в бешенство приводящим вопросом.       Мне не надоело. И не надоест.       — Мама будет в восторге, когда услышит новость.