Призрачные мальчики

      Список перспектив, которые я рисую перед собой во время поездки в автобусе, невелик.       Мама будет в восторге. Отец пригласит нас обоих на подлёдную рыбалку, а потом на радостях закатит праздничный ужин из того, что мы наловим общими усилиями. Бабушка обрадуется и выставит на стол своё коронное блюдо — пирог с малиной и взбитыми сливками. Старший брат вдохновится и напишет шедевральную песню, тем самым разбавит многочисленные кавер-версии, составляющие пока основу их репертуара, своим творением.       Если я начну шевелиться и принимать активное участие в общественной деятельности, потихоньку выбираясь из кокона, созданного собственноручно после пережитых трагических событий, счастливы будут все члены моей семьи. Секрет их счастья в моей активности и желании выбраться из добровольного заточения.       Дракон убит, путь свободен, маленький принц может спуститься вниз под бурные овации.       Почти как в далёком детстве.       Ты такой худенький, Алистер. Тебе нужно больше есть. Давай?       Ложечку за маму. За папу. За бабулю. За Элиаса, разумеется, тоже не забудь.       Какой ты молодец, Алистер.       Разница между примерами ничтожно мала, а параллель проводится на счёт "раз" и "два". До трёх досчитывать необязательно.       Ко рту подносят ложку. Нужно проглотить её содержимое, чтобы публика, пристально наблюдающая за каждым действием, обрадовалась и тут же кинулась душить меня в счастливых объятиях.       Ложечку за маму, Ал.       Зажмурившись, я открываю рот и глотаю предложенное блюдо.       Мама будет в восторге.       Может, поговорим о моих чувствах и ощущениях?       Интересно, начну ли я однажды думать исключительно о себе и поступать так, как хочется мне, а не людям, меня окружающим?       Вероятно.       Точно. Однажды чаша терпения переполнится, и я действительно буду думать, в первую очередь, о себе, потом, как вариант, о других. Или не удостою их вниманием вообще.       Но это, конечно, совсем другая история.       Мама будет в восторге, когда услышит новость. Произнося это, Элиас не ошибается, и его слова в точности передают эмоции, выливающиеся на меня после сделанного признания.       Вначале я благополучно умалчиваю о поступившем предложении и провожу несколько дней в размышлениях. Тщательно взвешиваю все «за» и «против», возникающие передо мной после того, как я дам согласие. Или отвечу отказом.       Вообще-то я по-прежнему считаю, что актёр из меня никакой. Ни выразительности, ни пластики, ни страсти во взгляде. Моя единственная страсть — немногочисленные призраки, приходящие без особого приглашения. О них я думаю сутками напролёт. Ломать голову над страстями, развернувшимися на территории Вероны, совсем не в моём стиле.       Тем не менее, периодически что-то царапает изнутри. Сомнения. Если их семена падают на благодатную почву, эффект может быть непредсказуем.       На столе в моей комнате лежит распечатка текста, взгляд то и дело цепляется за неё. До тех пор, пока я раздражённо не сдёргиваю стопку листков со стола и не начинаю декламировать каждую строчку, с выражением и попытками в страсть. Посмотри я на себя со стороны, подумал бы, что у юноши не всё в порядке с головой. Впрочем, чтобы втоптать свои актёрские и ораторские способности в грязь, мне не нужно смотреть со стороны. Достаточно просто слышать свой голос.       Дерьмо, снова думаю я.       Только оно. Ничего больше.       Это единственное, что приходит на ум, когда я представляю себя на сцене, декламирующим каждую реплику с пафосом, присущим всем героям произведений родом из прошлых веков. В современной литературе такого надрыва не встретишь, да и количество высокопарных высказываний пошло на спад.       Лучше бы мне предложили роль колонны в доме главной героини, статуи, стоящей в саду, или молчаливого дерева, а не то, что хотят повесить в итоге. На крайний случай, роль эльфа во время шествия Люсии. После прогулок в подаренной Сарой шапке мне ничего не страшно. За исключением роли Ромео, от мыслей о которой у меня по всему телу бегут мурашки и, кажется, вот-вот откроется аллергия. Я покроюсь пятнами, начну чесаться, кашлять, истекать соплями. По закону подлости пик приступа придётся на кульминационный момент спектакля, и мне вызовут «Скорую». По тому же закону подлости она не успеет приехать вовремя, и смерть Ромео будет не наигранной, а самой настоящей. Никто этого не поймёт, и меня посчитают гениальным актёром, проникнувшимся трагической гибелью любимой девушки. А когда до них всё-таки дойдёт...       Чёрт!       Можешь отказаться, напоминаю себе.       — Ты не обязан нравиться всем, — проговариваю вслух. — Ты не купюра в пятьсот евро. Откажись, и никаких проблем.       Я лежу, растянувшись на полу, и смотрю в потолок, как будто жду, что с минуты на минуту снизойдёт озарение. Все противоречия разрешатся, как по мановению волшебной палочки, и всё станет таким простым. Я оглянусь и удивлюсь. Зачем вообще ломал голову над ними, если они не стоят выеденного яйца?       Озарение не наступает.       Есть только знакомая комната, в которой прошли десять лет моей жизни — до шести мы делили комнату с Элиасом на двоих. Когда стали достаточно взрослыми, по мнению родителей, они общими усилиями устроили великое переселение народов.       Изолированная комната. Башня в замке.       Хотя...       Ни каменных стен, ни железных решёток на окнах.       Мебель из «Икеи» и прочий — вроде бы уютный — хлам оттуда же. Всё стандартное.       Мне нравится. Или я просто привык к этой обстановке.       Разве что серые обои в мелкий розовый цветочек, выбранные Сарой, раздражают. Не обои, а какой-то пережиток прошлого столетия, но это не проблема. Их можно закрыть чем-нибудь. В комнате Элиаса полно плакатов с изображением рок-звёзд. Часть с автографами. Моя альтернатива бестолковым обоям — фотографии, сделанные во время зимних каникул, проведённых у бабушки. Именно там на меня нападает вдохновение, камера извлекается из ящика и счёт отщёлканных кадров идёт не на единицы и десятки, как в Стокгольме, а на сотни.       Я поворачиваю голову и смотрю на стопку листов, зажатых в ладони. Так крепко, что края их врезаются в кожу. Список действующих лиц. Роль, предназначенная мне, выделена жёлтым маркером. Сразу бросается в глаза. От длительного наблюдения начинают слезиться глаза. Поддавшись порыву, я подбрасываю распечатанный текст и невольно ухмыляюсь, глядя, как ворох листьев оседает на кровать, на письменный стол, на пол — повсюду. Их немного, но полёт их видится бесконечным.       Нет больше обоев в цветочек, письменного стола и компьютерного кресла.       Нет ничего, лишь бесконечное, нетронутое красками пространство.       Сплошная белизна.       Ослепительная.       Я крепко-крепко зажмуриваюсь и с шумом сглатываю, когда раздаётся стук в дверь. Белизна растворяется, уступая место знакомым картинам. Должно стать легче, но я испытываю разочарование.       Кажется, я только что упустил что-то важное. Бесславно слил в канализацию единственный шанс.       Стук повторяется. С еле различимым щелчком приоткрывается дверь. Проверка. Раз. Раз. Два.       — Ну и свинарник у тебя, — говорит Элиас, присвистнув.       Приподнявшись на локтях, запрокидываю голову и смотрю на него.       Близнец стоит на пороге и заглядывает в приоткрытую дверь, не решаясь войти.       — Творческий беспорядок, — поправляю.       — Ну да, — хмыкает он. — К тебе можно? Или у нас тут приступ экзистенциального кризиса, который не нуждается в свидетелях?       — Проходи.       — Спасибо, — Элиас ужом проскальзывает в дверь и снова плотно её притворяет.       По пути к кровати, на которую падает без разрешения, подгребая все подушки, он наклоняется несколько раз и поднимает листки с распечатанным сценарием.       Это его копия сценария — я свою ещё не получил, и вряд ли получу. В этом нет необходимости. Наверняка все пометки, сделанные Идой, не потеряли актуальности на сегодняшний день. Ничего принципиально нового я там не увижу. Каждый актёр трактует полученного персонажа так, как сам его видит. Преподносит зрителям через призму собственного восприятия. Но если актёр работает под началом Иды Рюд, он обязан прислушиваться к мнению руководителя-режиссёра. Она хочет видеть персонажей такими, и она вылепит их из любого актёра, наплевав на множество сторонних факторов.       Я закидываю руки за голову и вновь прикрываю глаза. Элиас поглощён изучением сценария, и меня не покидает ощущение: ему это намного интереснее, чем мне. Ему не слишком нравится роль, но он бы согласился сыграть её повторно. Если бы на роль Джульетты взяли другую девушку. С Кайсой у них полное несовпадение... во всём. Во всяком случае, мне так кажется. Ошибаюсь или нет — сложно сказать.       — Каждый уважающий себя Линдберг должен хотя бы раз в жизни сыграть роль Ромео, — произносит иронично. — Крепись и готовься. Тебе не миновать этой незавидной участи.       Тихий шелест.       Элиас перелистывает сценарий.       — Ага.       — Эй, не слышу восторга в голосе! Ромео милый, ты плясать обязан.       — Нет уж, уволь. У вас легки подошвы, моя ж душа вся налита свинцом, — цитирую по памяти, признавая, что слова, выдернутые из контекста, неплохо легли на описание нашей ситуации.       — Всё-таки готовишься! — торжествует Элиас и снова хохочет, когда я, не найдя подходящих слов, показываю ему средний палец. — Ладно тебе, Ал. Сопливая бестолковая лав-стори, разыгранная по ролям с младшей Рюд, может быть и забавным развлечением. При условии, что ты перестанешь воспринимать происходящее, как тяжкую повинность. Будет весело. Обещаю всячески поддерживать тебя в этом начинании, оказывать посильную помощь и так далее, и тому подобное.       Листы возвращаются на столешницу.       — Тем не менее, ты развлекаться не захотел, — говорю показательно равнодушно.       — Мне не интересно дважды входить в одну реку. Обстоятельства изменились, но не существенно. Немного подросшая грудь Кайсы и её же заметно посвежевшее дыхание не заставят меня поступиться принципами. Думаю, она даже рада была услышать мой отказ, а на тебя возлагает надежды. Ещё одна причина, по которой я отказался — Флора. Не хочу очередного скандала и выяснения отношений за сценой, а она их в два счёта устроит.       — Примирительный секс в качестве компенсации потрёпанных нервов?       — Когда мы говорим о Флоре? Невозможно.       — Думаешь?       — Уверен. Дело не во мне. Я обеими руками «за», но Флоре эта идея не понравится. Совсем не понравится, — он корчит недовольную гримасу и закатывает глаза, намекая, что всё безнадёжно. — Потому лучше не буду играть с огнём и воздержусь от провокационных выходок, переложив ответственность за премьеру сезона на тебя. Я тут, кстати, сунул любопытный нос в твои дела...       — Подслушал?       — Совершенно случайно, — Элиас свешивается с кровати и водит ладонью по полу, рисуя на нём замысловатые узоры. — Я не хотел. Как раз собирался постучать, когда ты декламировал отрывок из сцены объяснения.       — Технический. Провал, — произношу с внушительной паузой между словами. — Величайший технический провал всех времён и народов, Элли.       — Да кто сказал тебе такую глупость?! — восклицает Элиас, хватая меня за воротничок рубашки и заставляя повернуться лицом к нему, а не таращиться в потолок. — Никакой не провал. Хватит смешивать себя с грязью. В самом деле, ну! Честное слово, нет ничего ужаснее, чем люди, которые ищут в себе одни недостатки, отказываясь замечать достоинства. А, нет, погоди. Есть. Необходимость переубеждать их в обратном, постоянно натыкаясь на глухую стену непонимания и выслушивая речи, полные самоуничижения. Ты кого угодно достанешь своими причитаниями. Такую настойчивость в иное русло, и цены бы тебе не было. Но нет. Мы не умеем быть счастливыми. Мы патологически несчастны. Будь я на месте доктора Эрландссона, я бы поставил тебе такой диагноз.       — Завтра нарисую тебе медаль за самоотверженность.       — Не стоит, — великодушно отказывается он, разжимая ладонь. — Я делаю всё на добровольных началах, а не ради выгоды.       — Само благородство.       — Я вообще славный парень, — хмыкает Элиас.       — Всё равно, имеющий уши, да услышит.       — Что он должен услышать?       — Что моими воплями стоит отпугивать оленей. А не звать любимую на свидание при луне.       — Выруби своего внутреннего перфекциониста нахрен. Сейчас же. Желательно лопатой по голове. И послушай меня. Не пропускай мимо ушей, а именно послушай. Большинству зрителей будет глубоко наплевать на то, что творится на сцене. Даже если ты будешь прыгать по ней голым. Хотя, это как раз может оживить спектакль, но вряд ли тётушка Кайсы одобрит новаторский подход. Потому не накручивай себя попусту, а делай то, что хочешь, наслаждайся и получай полезный опыт. Никогда не знаешь, что пригодится в дальнейшей жизни.       Он подмигивает мне, уголок губ медленно приподнимается в подобии улыбки.       Я представляю этот эпичный выход на сцену, ошарашенные лица зрителей, на чьих лицах застывает смесь из удивления и культурного шока. Богатое воображение есть не только у Элиаса, так что картина, развернувшаяся перед глазами, получается что надо. Красочная такая. Абсурдная. Сюрреалистичная. Забавная. В какой-то степени.       Элиас протягивает мне ладонь, и я крепко перехватываю её. Сжимаю до хруста. До боли. Чувствуя в ответ рукопожатие не меньшей силы.       Братья. Друзья навеки.       Вместе мы — сила.       — Дам тебе небольшой совет, — Элиас переходит на шёпот и наклоняется ещё ниже; как будто собирается подмести волосами пол и совсем не боится, не удержавшись, свалиться с кровати. — Чтобы вжиться в роль и прочувствовать её, перетасуй список действующих лиц, словно колоду карт, и представляй на месте Джульетты другого человека. Тогда всё сложится восхитительно. Линн. Да, точно. Представляй Линн. Она ведь нравится тебе, правда?       Молчу, не зная, что ответить.       Стоит ли?       Элиас так просто говорит о своих девушках. Об отношениях с ними. О проблемах. О сексе. О расставании. Его опыт в этом плане намного больше и примечательнее моего. У него было не меньше десятка девушек, у меня — всего одна. На память о Камилле — тот же десяток неловких поцелуев и такой же, а, может, ещё более неловкий петтинг в состоянии лёгкого подпития. Так себе список любовных похождений.       Линнея.       Мне сложно представить, как я рассказываю что-то Элиасу, отзываясь о ней в той же манере, в какой он рассуждает о своих бывших, настоящих и будущих.       — Можешь не отвечать. Это без того очевидно. Как, впрочем, и то, что она без ума от тебя. И если ты не замечаешь этого, ты просто слепой, — заключает Элиас.       *       Сохранить новость в тайне и самостоятельно обо всём рассказать не получается. Первым о небольших переменах, произошедших в моей жизни, пробалтывается Элиас.       Мы сидим в столовой. Мерно стучат приборы. Сара рассказывает об очередном рабочем дне. На заднем плане звучат голоса радиоведущих, время от времени разбавляющих свой бессмысленный трёп хитами давних лет. Погода в Швеции, главные новости к этому часу, новости спорта. Поздравление для любимого дяди... Многословие, в которое я практически не вслушиваюсь, сосредоточившись на содержимом тарелки, и представляя, как завтра, на пробной репетиции, назначенной Идой, буду устраивать чтение по ролям не с братом, а с завсегдатаями театрального клуба. И с Кайсой, само собой.       Ида совсем не похожа на свою племянницу.       Её волосы выкрашены в тёмно-красный цвет и коротко подстрижены. Она носит безразмерные свитера, на запястьях её покачиваются, звеня, десятки тонких браслетов, количество которых растёт с каждым годом.       Когда я, постучав в дверь, получаю разрешение войти и переступаю порог актового зала, она сидит прямо на краю сцены, закинув ногу на ногу, и что-то фиксирует в записной книжке. Увидев меня, сразу же расплывается в улыбке.       — О, Алистер, я так рада тебя видеть! — говорит с таким чувством, словно от меня зависит судьба не какого-то паршивого спектакля, разыгранного дилетантами на школьной сцене, а самая ожидаемая в этом году бродвейская постановка. — Проходи. Думаю, ты уже знаешь, что от тебя требуется, и Кайса в общих чертах рассказала о моей задумке.       — Да.       — Отлично, — снова улыбается она и тут же замолкает, услышав повторный стук в дверь.       Для меня появление кого-то постороннего в зале ожидаемо, всё же актовый зал — не вакуум, здесь постоянно кто-то бывает.       Вместе с тем — неожиданно. И нежелательно.       До последнего я был уверен, что меня не заставят в первый же день демонстрировать собственные навыки — или, что правильнее, отсутствие оных, — в присутствии других людей. Присутствие Иды обязательно, как ни крути. Дождутся, когда на репетицию соберутся все актёры, а не только один, отдельно взятый. Но у Иды Рюд свои методы работы и свой подход к юным дарованиям.       Когда стук повторяется, и Ида идёт открывать, я перебираю в мыслях всех постоянных участников клуба. Готов ли я к чтениям в их компании? Вряд ли. Хочу ли я, чтобы они присутствовали на этом прослушивании? Ответ прежний.       Потому, когда вслед за Идой по ступенькам в зал спускаются Элиас, Флора и Оскар, я испытываю одновременно удивление и облегчение.       Я не ожидал увидеть их здесь.       Даже Элиаса, усиленно избегавшего меня весь день.       — Мы не помешаем? — спрашивает Флора, устраивая рюкзак на один из столов, вплотную придвинутых к стене.       — Тоже хотите попробовать получить роль? — интересуется Ида, по-птичьи склоняя голову и глядя на Элиаса.       Он моментально расплывается в улыбке, какой позавидуют все акулы мира.       — Мы — группа поддержки.       После чего обращает взор в мою сторону.       — Исключительно, — вторит ему Оскар.       Я стою посреди голой сцены, чувствуя себя неуютно в этой пустоте.       Пока никаких декораций — только застиранные жёлтые занавески и плохо прокрашенные стены, сквозь которые проглядывает слой прежней краски. Кажется, будто стены измазаны мелом, который, правда, никак не стереть.       В руках — уже знакомый сценарий. И сердце стучит не в грудной клетке, а в глотке.       На что я подписался с этим спектаклем? Почему меня никто не остановил? Почему, когда я постучал и потянул ручку двери, она поддалась, а не осталась запертой? Почему замок не заклинило? Почему Ида не ушла на обеденный перерыв и не зависла в столовой надолго, обсуждая с коллегами школьные дела, под чашку чая или кофе? Почему?       Голова идёт кругом, перед глазами всё плывёт, и я по привычке покусываю щёку изнутри, стараясь избавиться от сомнений. Не потерять связь с реальностью.       Звенят браслеты на тонком запястье. Нежно-сиреневый свитер маячит перед глазами. Ида садится на стул, щёлкает пальцами, привлекая моё внимание. Улыбается радушно.       — Ты справишься с этой ролью, — говорит уверенно. — Я верю, что у тебя всё получится. Просто поверь в себя, не зарывай талант в землю и... стань Ромео. Сотри границу между ним и собой. В запасе у нас не так много времени, но за три недели можно достичь огромного прогресса, главное — начать. Начинать сложнее всего. Давай попробуем разыграть сцену перед балом? Не возражаешь? Или хочешь попробовать силы на другом отрывке?       — Нет, этот подойдёт, — киваю, вспоминая импровизацию Линдбергов.       Смотрю на брата и его приятелей. Они стоят по обе стороны от него, а он сидит на столе, обняв обеими руками рюкзак. Прижимает его к груди, словно величайшее сокровище, с которым боится расстаться на мгновение. Но как только замечает мой взгляд, тут же отпускает рюкзак и показывает мне два больших пальца.       Всё будет хорошо, младший.       Всё будет зашибись, когда ты перестанешь умножать себя на ноль.       Всё будет обалденно, когда ты начнёшь ценить себя.       Ида начинает читать первые строки, я закрываю лицо волосами, словно капюшоном, отгораживаясь от окружающей действительности и мысленно пытаясь перенестись в Верону, пропитанную страстями, словно бисквитный корж хересом. Стараюсь максимально задействовать воображение и перестать ориентироваться на восприятие публики. Как бы хорошо я ни сыграл эту роль, «Оскар» мне не дадут. На «Золотую малину», впрочем, тоже не номинируют, так что прочь сомнения!       Следуя совету Элиаса, я давлю внутреннего перфекциониста, отпускаю себя и плыву по течению, подключаясь к забавной игре, в которой я уже не я, а главный герой шекспировской трагедии. Мы обмениваемся репликами с Идой, и это немного похоже на пикировку, приятную весьма, а не обременительную. Кто кого переиграет. А когда наши голоса стихают, я слышу аплодисменты, звон тонких браслетов и — на заднем плане — шелест бумаги.       В руках у каждого члена группы поддержки по два листка с чёрно-белыми, стилизованными под старину буквами.       Буквы, увитые колючими стеблями шиповника, и мелкими цветами.       Буквы, что складываются в такую нужную и важную для меня фразу.       «Лучший Ромео на свете».       — Спасибо, — говорю я, когда пробная репетиция подходит к концу, и мы вчетвером покидаем актовый зал.       — Это Элиас придумал, ему все благодарности, — ворчит себе под нос Оскар, как будто стесняется того, что ему пришлось сделать ради человека не слишком приятного.       Я не питаю иллюзий.       Не питал их раньше.       И сейчас не буду.       — Ему и спасибо, — говорю невозмутимо. — Я догадался, чья идея.       — Да, это придумал Элиас, — произносит близнец, с разбега наскакивая сзади и едва не повалив меня в снег; удержаться на ногах мне удаётся лишь чудом. — Круто, правда? Весь день этот орнамент рисовал, ныкаясь по углам. Но оно того стоило. Как атмосферно вышло! И ты точно был рад. Я видел. Меня не обманешь.       — Талант не пропьёшь, — хмыкает Флора.       — И, да, Оскар, не делай такую кислую рожу, — игнорируя её замечание, продолжает Элиас. — Я тебя не пить из унитаза заставил, а всего-то попросил поддержать моего брата. Руки отвалились за пару минут или что?       Оскар предпочитает отмолчаться. Флора бросает на меня понимающий взгляд. Я делаю вид, что меня нисколько не задевает и не смущает сложившаяся ситуация, от которой в воздухе вот-вот начнёт искрить. Иногда мне кажется, что я — яблоко раздора, постоянно падающее между Элиасом и его друзьями. Вот только понять причину этой странной ревности и перманентного раздражения у меня не выходит.       — Брось, — говорю шёпотом, потянув Элиаса за рукав.       Всю оставшуюся дорогу мы играем в компанию друзей, болтая о школьных делах, особняком среди которых стоят грядущие соревнования по баскетболу, перемываем кости ученикам и преподавателям, а к теме театра и группы поддержки больше не возвращаемся. Вроде беззаботно, вроде здорово, но атмосфера натянутая, и исчезает это напряжение только после того, как Оскар откалывается от нас, а квартет превращается в трио. Когда нас покидает Флора, и мы остаёмся тет-а-тет, Элиас тяжело вздыхает.       — Извини. Хотел, как лучше, но...       — Забей, — в ответ бросаю я.       — Точно?       — В его словах и поведении не было ничего такого, что меня бы удивило.       — Знаешь, пара разбитых носов способна дать невероятный эффект. Конечно, если разбить их вовремя, а не через полгода после неприятного столкновения. А уж если мы разобьём их вместе или ты сам, без моего вмешательства, взлёт по лестнице школьной иерархии не заставит себя ждать.       — Драка — это крайние меры.       — Ты против?       — Они твои друзья.       — А ты мой брат. Как думаешь, кого я выберу?       — Не хочу это обсуждать.       — Ладно, как скажешь, — не противится он. — Давай лучше о приятном.       Давай.       Не возражаю.       Приятное обсуждать гораздо интереснее и проще чем то, что порождает противоречивые эмоции. Никому не нравится барахтаться в луже, вываливаясь в грязи с ног до головы, а обсуждение неприятных событий зачастую похоже на сомнительное купание. Бывают ситуации, когда долгих откровенных разговоров, вытаскивающих и обнажающих существующие проблемы, не избежать, но наша явно не входит в их число.       Перестав разбирать на составные части события ушедшего дня, я прислушиваюсь к словам мамы.       Сара жалуется на новое, неудобное расписание. На испортившийся тональный крем, от которого на коже пошло раздражение, и только волшебница Марта сумела исправить безнадёжную ситуацию, на съёмки, от которых она устала и ужасно хочет в отпуск. Говорит о том, что хочет поскорее рождественские праздники и вырваться отсюда...       По радио жизнерадостный диджей зачитывает очередное сообщение слушательницы, решившей передать привет.       ...Пусть для моего племянника Свена-Фридриха прозвучит песня «Герои» в исполнении Монса Сельмерлёва. Верь в себя, малыш. У тебя всё получится.       Свен-Фридрих, верь в себя, думаю я, осторожно накалывая на вилку ненавистную брокколи.       Я тебя не знаю, но, судя по всему, у нас много общего.       Нас на свете много таких. Тех, кто не верит в себя.       То, что спасает нас — вера других людей.       Приятно знать, что кто-то ещё возлагает на тебя надежды, когда ты сам перестал это делать.       We are the heroes of our time       Heroes ooes       But we’re dancing with the demons in our minds       Heroes ooes       We are the heroes       (We keep dancing with the demons)       (You could be a hero)       Надо же. Кто-то ещё помнит эту песню. Кто-то её ещё слушает. Кого-то она ещё толкает на подвиги. Кто-то по-прежнему верит, что она способна дарить вдохновение и уверенность в себе.       — А как дела у вас, мальчики? — спрашивает мама, поднимаясь из-за стола и выключая радио.       Мелодия обрывается на середине.       Вот и всё.       И нет никаких героев.       Я с показным аппетитом жую брокколи, прикидывая, как донести до сведения Сары сообщение о своём эксперименте по выходу из зачарованной башни. Об очередной попытке выбраться из кокона, сплетённого из стальных нитей. Подбираю нужные слова, но все эти тщательные приготовления оказываются напрасными — Элиас сдаёт меня с потрохами.       Он широко улыбается и, радуясь, как за себя, торжественно сообщает:       — Всё чудесно, мам. Правда. А знаешь, что самое классное? Ни за что не догадаешься. Алистер получил главную роль в спектакле!       *       Великолепная новость, говорит Сара.       Это нужно отметить, добавляет, когда Элиас рассказывает ей всё, так и не позволив мне ни слова вставить в поток восторгов.       Пусть всё сложится замечательно.       Так звучит тост, который она произносит.       Типичный семейный ужин заканчивается бокалом красного вина на каждого из присутствующих и бесконечным фонтаном идей, связанных с грядущим представлением. Я принимаю поздравления от мамы и хмуро смотрю в сторону Элиаса, но он не замечает моего дурного настроения. Покидая комнату, замираю на пороге на несколько секунд, смотрю на свою семью, наблюдаю за ними. Невероятно. По идее, новое достижение должно радовать меня, но я так ничего и не чувствую.       Зато Элиас по-настоящему счастлив.       Они с мамой вспоминают первый спектакль, главную роль в котором исполнял Элиас, а я удаляюсь к себе и долго лежу в темноте. Держу в руках телефон, пытаясь решить небольшую дилемму. После непродолжительных размышлений отбрасываю все сомнения и отправляю сообщение Линнее. Откровенность в обмен на откровенность. Она рассказала нам, пусть и не совсем по собственному желанию, об участии в конкурсе на роль Люсии, а я расскажу ей о небольших переменах в жизни, начавшихся с лёгкой руки Иды Рюд. И её племянницы.       «Теперь до середины декабря буду пропадать на репетициях».       «И совсем перестанешь заглядывать в гости?»       «А вы приглашаете?»       «Спрашиваешь? Я всегда рада тебя видеть. Родители тебя обожают, Ларс считает едва ли не единственным достойным собеседником. Двери нашего дома всегда открыты для тебя».       Наша переписка продолжается не менее часа.       В конце концов, я засыпаю под мерный писк телефона, попутно обдумывая недавние слова Элиаса, так и оставшиеся высказанным предположением, не получившим ни подтверждения, ни опровержения.       Я думаю о Линнее.       О своих чувствах к ней.       О том, могли бы наши отношения измениться или нет.       А если бы могли, то хотел бы я этого? Или крепкая дружба гораздо привлекательнее любви, что может распасться в мгновение ока из-за какой-то мелочи?       Сквозь пелену сна доносится тихий стук в дверь, и я хочу ответить, но в итоге снова проваливаюсь в темноту, так и не узнав, чего от меня хотели.