Призрачные мальчики

      На репетиции, после занятий, теперь собираются все члены театрального клуба, а не только руководитель.       Ещё вчера казалось, что присутствие большого числа посторонних будет меня смущать, а зародившаяся решимость стремительно пойдёт на спад. Как ни странно, ничего подобного не происходит. Мы делаем черновой прогон нескольких сцен. Одна из них с Джульеттой-Кайсой, остальные — с участием других героев. Да, немного непривычно вращаться в этом окружении, но...       Я знаю тысячи историй, которые начинаются с появления в коллективе новенького. И далеко не все эти истории — страшилки, от которых в жилах стынет кровь. Не все принимают новичков в штыки, тем более что новенький я лишь в театральной среде, а не в школе вообще.       Первая совместная репетиция проходит на «ура». Удивительно осознавать это, но так и есть.       — Отлично провели время, — говорит Кайса, подходя ко мне. — Это было по-настоящему здорово. Я думала, ты по примеру старшего брата начнёшь демонстративно воротить от нас нос, но некоторые предположения оказываются ошибочными, что замечательно. Удивительно, какими разными бывают близнецы.       Я стою перед большим — во всю стену — зеркалом, расположенным в холле, а потому замечаю Кайсу задолго до того, как она останавливается рядом и лезет в сумочку, доставая оттуда блеск для губ.       — Да, неплохо.       — Ещё раз спасибо, что согласился помочь нам. Не знаю, что бы мы без тебя делали.       — Снова позвали Элиаса? — предполагаю я, надевая куртку.       Шарф оставляю болтаться свободно, не обматывая его вокруг шеи.       — Не думаю, — поджимает губы Кайса. — Он, конечно, талантливый актёр и всё такое, но у него очень тяжёлый характер. С тобой он ведёт себя, как заботливый старший брат. С другими, как высокомерная сволочь, а это... Ой, прости. Я не должна была так говорить. Просто хотела отметить, что приятно было поработать именно с тобой. Может, не стоит забегать вперёд и делать поспешные выводы, но уже сейчас я уверена, что мы сработаемся.       — Надеюсь. Но подозреваю, что до последнего вы бы на наших кандидатурах не настаивали. Вторая попытка, мой повторный отказ и появление запасного варианта? Такое развитие событий видится мне реальным.       — Может быть, — хмыкает девушка. — На самом деле, я не очень понимаю, почему сейчас тётушка так хватается за вариант с кем-то из вас в главной роли. Я совсем не против этого, не подумай, но, правда, удивлена её решением. В первый раз у неё были причины, чтобы позвать именно Элиаса. Сейчас их уже нет.       Раз, два. Взмах рукой, несколько торопливых движений. Вместо бледных слегка обветренных губ — влажно-розовые. Немного блёсток. Не вульгарно, не пошло. Несколько густых капель на зеркале, появившихся по неосторожности.       Две подушечки жевательной резинки, по привычке заброшенные в рот. Сильный запах мяты — неизменный шлейф, что тянется за Кайсой.       — Будешь?       — Спасибо, но нет.       — Как хочешь, — пожимает плечами.       Она достаёт из сумки влажные салфетки и протирает зеркало, убирая следы блеска.       Висок спонтанно прошивает болью, свет ослепляет, а в голове словно разом взрываются десятки петард. Стискиваю зубы, чтобы не взвыть прямо здесь.       Я вижу кровь. Бордовые разводы на стекле.       Моё отражение, ясное и чёткое прежде, расплывается, становится таким же, как гладь озера, нарушенная падением камешка. Круги на воде. Расходятся всё дальше и дальше. Подрагивают.       Протягиваю руку, чтобы прикоснуться, ощущаю гладь зеркала кончиками пальцев.       Чем старательнее Кайса стирает пятна, тем сильнее проступают тёмные полосы на серебристой поверхности.       Нащупываю в кармане куртки упаковку с обезболивающими таблетками, поддеваю крышку, собираясь вытащить одну капсулу, но в последний момент всё проходит само собой. Боль, как рукой снимает.       И мне приходится приложить массу усилий, чтобы дышать нормально, а не в ритме загнанной лошади, уходящей от погони или преодолевающей раз за разом нереально сложную полосу препятствий.       Всё возвращается на круги своя.       Приглушённый свет школьных коридоров. Тихий стук шкафчиков. И разговоры немногочисленных учеников, задержавшихся после занятий.       Ни ряби, ни кровавых разводов на стекле.       Что бы это значило?       Кайса сминает использованную салфетку и засовывает её в карман.       — Не буду задерживать, — говорит, хлопнув меня по плечу. — Хороших выходных и до встречи на балконе, мой Ромео.       — До встречи на балконе, Джульетта, — откликаюсь, стараясь выглядеть беззаботным.       Молчу до последнего, но когда Кайса подходит к стеклянным дверям и тянет их на себя, собираясь выйти на улицу, я внезапно окликаю её. Она замирает на месте и оборачивается. На лице прочитывается удивление.       — Причины, о которых ты говорила, — произношу невозмутимо. — В тот раз Ида позвала Элиаса на роль потому, что ты попросила её об этом?       Кайса выдувает крупный пузырь, зажёвывает его обратно и усмехается. Молчит, будто воды в рот набрала. Собирается с силами, чтобы в итоге дать признательные показания.       — Только ему об этом не говори.       — Значит, да?       — Да.       Стушевавшись, она быстро выходит на улицу и, бодро цокая каблуками форменной обуви, идёт к машине тётушки.       А я провожу ладонью по лицу.       Алистер Линдберг — могила ваших секретов.       Не скажу. Разумеется, не скажу. Да и зачем? Элиасу не нужны подсказки. Он давно обо всём догадался без посторонней помощи.       *       Глядя сквозь стёкла на осенний — пока ещё осенний — город, мыслями я забегаю далеко вперёд. Вместо заснеженных улиц перед глазами другие пейзажи.       Я мечтаю о типичной стокгольмской весне и о пробуждении. Об освобождении от ледяной корки, сковавшей меня одновременно внутри и снаружи. Она остаётся незаметной для посторонних глаз, но я явственно её ощущаю, и мне хочется, чтобы кто-то, взяв ледоруб, ударил по этой корке. Чтобы она пошла трещинами, и все мои замороженные чувства прорвались наружу. Как пробуждается по весне природа, а вместе с ней и весь город.       Понять, что в Стокгольме наступила — не только календарная, но самая настоящая — весна, проще простого.       Она приходит с запахом моря, с расцветающими повсюду подснежниками, с нарциссами и гиацинтами, распускающимися на окнах каждого дома. Прилетает с сильным ветром, что гонит осколки льдин по водной глади. Трепещет на ветках деревьев вместе с привязанными местными жителями разноцветными пёрышками, напоминающими о том, что скоро в Швеции будут праздновать пасху.       Жители поголовно облачаются в шорты и кеды на босу ногу. А в спортивном меню появляется пробежка.       В парках скоро будет — не протолкнуться. Сплошные любители свежего воздуха, желающие устроить пикник. Мы с Элиасом тоже будем в их числе.       Когда я прикрываю на мгновение глаза, воображение переносит меня из холодной осени в солнечную весну. В воздухе веет сладко-лакричным ароматом нарциссов, а ветер обдувает лицо, и я ощущаю его прохладное касание, представляю воздушных змеев, что поднимаются в небо, ловлю отголоски детского смеха, доносящегося издалека.       Длится это недолго.       Достаточно открыть глаза, и весна из моего воображения сменяется пейзажами поздней осени, соседствующей с первыми зимними днями. Звенит колокольчик, оповещая о том, что последний посетитель покинул кофейню. Линнея подходит к двери и поворачивает вывеску.       На сегодня — всё. Закрыто официально. За горячим шоколадом, свежими булочками, пирожными в кокосовой обсыпке и конфетами ручной работы приходите завтра.       Проходя мимо окон, Линнея опускает жалюзи, а я, стоя по ту сторону стойки, исподтишка наблюдаю за её действиями.       — Витаешь в облаках? — интересуется она, бросая на стойку свой блокнот, распускает и заново перехватывает волосы резинкой. — Спасибо, что согласился помочь. Без тебя, как без рук. Даже не знаю, как раньше справлялась, оставаясь в одиночестве. Эй, Алистер. Земля вызывает. Что насчёт облаков? Витаешь?       — Тебе показалось, — улыбаюсь, развязывая и снимая с себя фартук.       В подсобном помещении темно, но свет включать не обязательно. Я и без того успел выучить, где что расположено, потому ориентируюсь здесь с лёгкостью. Вешаю рабочую униформу на крючок, провожу ладонью по волосам, приглаживая.       — Значит, просто случилось что-то хорошее, потому что вид у тебя был на редкость мечтательный, — говорит Линнея, — Мы отлично потрудились, потому неплохо было бы вознаградить себя чем-нибудь вкусным. Хочешь колу? За счёт заведения, разумеется.       Ответа она не дожидается, доставая баночки с напитком из холодильника. Вишнёвый и классический вкусы.       — А...       — Я знаю о твоих заморочках, но даже не думай! Я не возьму с тебя плату. По-хорошему это мы должны приплачивать тебе за помощь, тем более что ты не просто разносишь кофе и плюшки. Ты ещё и привлекаешь клиенток.       — Как будто бы, — усмехаюсь я, трогая ворот водолазки.       Мне постоянно не даёт покоя мысль, что край его сползает, обнажая один из шрамов. Это не так, да и кого тот шрам волнует, но есть люди, в чьих глазах хочется казаться безупречным. По всем параметрам. Линнея как раз из числа таких людей. Элиас прав, тысячу раз прав относительно моего отношения к этой девушке.       Те шрамы, что на лице, закрывает прядь волос, намеренно выпущенная из хвоста.       Идея Линнеи, её же воплощение. Прежде чем позволить мне выйти в зал, она некоторое время колдует над моей внешностью. Сегодня мне довелось поработать не только официантом, но и моделью. В какой-то степени. Результат превосходит ожидания. Во всяком случае, глядя на себя, я почти не думаю о памятных отметинах.       — Когда-нибудь ты поймёшь, что я не придумываю и не с потолка всё это беру. А пока придётся постоянно напоминать о том, что определённые дамы к тебе неравнодушны. Некоторые даже спрашивают, когда тебя здесь нет: «Ах, милая, а где же тот симпатичный юноша?» — пытаясь сымитировать голоса посетительниц, она осторожно открывает банку; ключ поддаётся с тихим шипением.       — Неужели?       — Да.       — И сколько лет этим дамам?       — Они разные, и возраст у них тоже разный.       — Но основная доля почитательниц в возрасте хорошо за шестьдесят.       — Да ну тебя, зануда, — отмахивается Линнея, понимая обречённость прежнего разговора и меняя тему. — Раз мы тут дожидаемся наших братьев, расскажи мне подробнее о спектакле, в котором участвуешь. Что за пьеса? Да-да, я помню, что уже спрашивала, но ты так и не ответил!       — Её настолько часто эксплуатируют, что мне стыдно рассказывать.       — И всё-таки?       — Не догадалась? Попробуй, — предлагаю, поднося свою банку ко рту и делая первый глоток.       — История о яде и кинжале? — наугад бросает Линнея и, конечно, угадывает. — Трагическая история юных влюблённых на фоне семейной вражды?       — Это было просто, — резюмирую.       — Очень, — соглашается она.       — В вашей гимназии преподаватели тоже отличились оригинальностью? — спрашиваю, показывая пальцами кавычки.       — В прошлом году. Скажу по секрету, в нашей семье к этой истории особое отношение. В присутствии Ларса о ней лучше не начинать разговор. Любое упоминание Шекспира и его творения вызывает у моего кузена приступ неконтролируемого гнева, — смеётся Линнея, передвигая банку по гладкой поверхности и неотрывно наблюдая за движением своих рук.       — Не понравилась роль, которую ему дали?       — У него не было никакой роли.       — Тогда чем ему не угодила пьеса?       — Ларс пытался тягаться с классиком и заявил, что за две недели напишет сценарий, который ничем не уступит, а то и превзойдёт. Как ты, наверно, догадался, у него ничего не вышло. С тех пор он зол и воспринимает творчество Шекспира в штыки.       — Он не написал?       — Написал. Но нашей учительнице предложенный вариант не понравился. Она устроила чтения в присутствии других учеников и раскритиковала подачу материала, а одноклассники посмеялись над экспериментальным творением. Естественно, Ларса это происшествие не порадовало.       — Что стало с рукописью потом? Он разорвал её на мелкие клочки? Сжёг?       — Нет. Она до сих пор существует, но достать её не так просто. Хранится в знаменитой коробке позора вместе со всеми остальными распечатанными рассказами и статьями, которые Ларс рассылал в газеты и журналы, но так и не получил ответа, — признаётся Линнея. — Он считает, что это хорошая мотивация. Как у Стивена Кинга, которому отказали множество раз. Зато потом пришёл успех. Знаешь, на самом деле Ларс собирается поступать на факультет журналистики, и я не сомневаюсь, что у него получится. Он любит писать, у него это здорово получается. Другое дело, что быть он хочет вовсе не журналистом, а писателем, но тут удача от него постоянно отворачивается. Ценителей его творчества явно меньше, чем тех, кто разносит его наброски в щепки. Тот, кто не стал писателем, станет критиком. По этой причине он напал и на твои рассказы. Не то чтобы Ларс придирался к каждому встречному и устраивал скандалы на пустом месте, просто тогда у него был неудачный день, и он успокаивал себя тем, что ходил и критиковал всех подряд. Вообще-то он считает, что ты неплохо пишешь. Не идеально, но совсем не плохо.       — Уже не пишу.       — Почему, кстати?       — Настроения подходящего нет, да и не настолько мне нравился процесс. Это было временное увлечение, а не что-то серьёзное. Моего тщеславия хватило ровно на две небольшие статьи в естественнонаучном журнале, а потом запал угас, несмотря на то, что отец хвалил их и считал перспективными.       Возможно, мне следовало бы вспомнить о своём начинании и попробовать создать что-то новое. Сменить направление, добавить щепотку мистики в повседневные зарисовки, вылить на бумагу ненавистные видения, полные крови, соли и пепла. Выплеснуть их все туда и начать жить счастливо.       Я мог бы поступить так, будь у меня уверенность, что это поможет избавиться от ночных кошмаров и спонтанных прыжков в альтернативную реальность, вроде той, что случилась в школьном холле. Я бы сделал, но где-то в глубине души живёт уверенность, что это всё чушь, напрасная трата времени и бесполезная шелуха.       Чтобы избавиться от видений, головных болей и перманентного страха, растекающегося в крови и пульсирующего под кожей, мне нужно сделать совсем не это. Не марать бумагу посредственными сочинениями, а переступить через сомнения и отыскать того, кто стоит за убийствами Маркуса, Хейли и Оливера. Отыскать и заставить его заплатить за совершённые преступления.       Когда я думаю об этом, внутри разрастается огненный шар, он становится всё больше, ломает рёбра, дробит кости на мелкие кусочки. Я слышу их хруст.       Когда думаю об этом, меня не покидает ощущение, что это не Купер сгорает в пламени, а я. Это я истекаю кровью, лёжа на холодной земле, меня поливают бензином, а потом недрогнувшей рукой бросают спичку, равнодушно наблюдая за тем, как занимается пламя.       Каждый миг, прожитый во сне, не проходит бесследно. Отпечатывается в памяти и терзает, подобно иголкам, воткнутым в сердце. Каждое мимолётное прикосновение к ним причиняет боль, напоминая о том, что я должен был сделать. О том, чего в итоге не сделал.       Пережив две смерти незнакомых людей, проснувшись в окровавленной постели, я ничего не сделал для предотвращения третьего преступления. Мимолётный разговор продолжительностью в три реплики сложно считать активным противостоянием. Нелепое преследование, от которого Маркус виртуозно ушёл, тоже можно записать в графу тактических провалов.       Тот случай, о котором говорил Элиас в ночь на Самайн.       Тот случай, за который я продолжаю винить себя.       Мы, наскоро придумав план действий, пытались проследить за Маркусом, но облажались по всем фронтам. Он заметил нас. Вычислил с самого начала. Запрыгнув в автобус, уносящий его из центра города к окраинам, Купер оглянулся. Посмотрел на меня, усмехнулся и показал средний палец. Последний жест живого Маркуса, который мне довелось видеть. Следующим утром новость о его смерти разлетелась по всему городу, сообщения, дополненные тошнотворными фотографиями, появились на страницах газет. Ещё одна история, начавшаяся в моих снах, стала реальностью. В конце небольшого рассказа неведомый человек поставил крупную алую точку-кляксу.       С того вечера я ни разу не затрагивал данную тему в разговорах с Линнеей и её кузеном. Постоянно грузить их своими проблемами, настолько неординарными и экстравагантными, я пока не готов.       Они знают о моих видениях. Верят в реальность того, что я говорю. Вроде бы. Не поднимают на смех и не подтрунивают надо мной при случае. Всё упирается в мои ощущения. Каждый раз, когда я открываю рот и пытаюсь донести до сведения собеседников, какими бы понимающими они не были, свои переживания, мне становится неловко. Как будто я застрял в далёком прошлом, верю в плоскую Землю, стоящую на трёх китах, и пытаюсь переубедить других людей, точно знающих и неоднократно видевших подтверждение, что она — круглая и вращается вокруг Солнца.       Я провожу пальцем по прохладной поверхности банки, стирая крупную каплю, медленно сползающую вниз. Проходит несколько томительных минут, прежде чем мне удаётся распрощаться с мрачными мыслями. По традиции, уничтожить их полностью не выходит, только задвинуть в самый дальний и тёмный угол сознания.       От радости, навеянной мыслями о весне, не остаётся ни следа, но я стараюсь не демонстрировать упаднический настрой. Самая милая улыбка, из всех существующих в мире, появляется на губах.       — А что насчёт твоей коробки? — спрашиваю. — Ларс говорил, что коробка позора есть не только у него. У вас это что-то вроде семейной традиции. Раз ты сдала кузена и поведала о содержимом его коробки, расскажешь, что хранишь в своей?       — Не сейчас, — произносит Линнея, слегка прищурив глаза. — Пока не время. Моя коробка позора в любой момент может стать коробкой триумфа, потому не буду заранее раскрывать все карты. Подожду числа так до тринадцатого, а там посмотрим.       Тринадцатое декабря, как финальная точка. Очевидно, как и то, что дважды два равняется четырём.       — Нечто, связанное с конкурсом Люсии?       — Это было просто, — в точности копирует мои слова Линн.       — Очень, — отзываюсь, передразнивая её.       — Я знала, что ты сразу поймёшь.       — Теперь у меня есть целых два повода ждать этот день и целых два важных события в перспективе. Премьера сезона и список страшных секретов, тщательно оберегаемых от посторонних глаз.       — Они совсем не страшные.       — Тогда почему ты не хочешь о них никому рассказывать?       — Наверное... — она осекается, постукивает по стойке оторванным ключом. — Наверное, пока я не готова к этому. Но если в этот раз у меня опять ничего не получится или, напротив, всё получится... Короче говоря, я в любом случае расскажу тебе о секретах, спрятанных в моей коробке позора, и покажу, что именно там хранится.       — Обещаешь?       — Обещаю, — решительно выдаёт она, и мы скрепляем договор рукопожатием, которое неожиданно затягивается дольше положенного правилами этикета.       Слова стихают, и наступает она. Та самая картинная тишина, символизирующая приближение перемен. В большинстве романтических комедий именно в такой момент начинает играть приторная музыка, герои, оказавшиеся крупным планом на экране, долго и пристально смотрят друг другу в глаза. Замедленная съёмка делает своё дело, создавая видимость, что этот взгляд длится целую вечность. Зато потом события разворачиваются с поистине завидной скоростью, потому что герои, наконец, осознают, до них доходит то, что не доходило неделями, месяцами, годами. Доходит, и они набрасываются друг на друга, словно дикие звери.       Находись на моём месте Элиас, он бы обязательно подыскал нужные слова, выбрав самую подходящую фразу из арсенала соблазнителя, или же отлично сымпровизировав. Но он находится на своём месте, я на своём, и амплуа героя-любовника — не моя стихия.       Рукопожатие не просто затянулось — оно длится неприлично долго, нисколько не ослабевая.       — Алистер, я...       Шёпотом. Еле слышным. Но всё равно основательно пробирающим.       Ещё немного, и изменить что-то я буду не в силах.       Ещё немного, и я...       Классика жанра уверяет и наглядно демонстрирует, что в этот миг музыка должна стать громче, а двое, находящиеся в кадре, будут целоваться. И я действительно собираюсь это сделать, наплевав на всё и на всех, но в реальности всё происходит иначе.       Ещё немного, и затянувшееся рукопожатие заканчивается, потому что мы оба слышим звон колокольчиков, висящих на входе, и одновременно, как по команде, поворачиваемся в сторону двери. Музыка замолкает, купидоны обиженно смотрят на нас и улетают, потерпев поражение в неравной схватке с двумя отчаянно тормозящими подростками.       — Что-то случилось? — спрашивает Ларс, поправляя лямки рюкзака, сползающего с плеча, а второй рукой перехватывая несколько учебных пособий, посвящённых разбору литературных стилей на составляющие.       Подобные книги и всевозможные справочники занимают львиную долю пространства в комнате Ларса. Он читает утром, в обед, вечером, ночью. До сна, после и во время. Последнее нереально, но, глядя на Ларса, я начинаю сомневаться в правдивости своего утверждения.       С начала этого года он записался на курсы начинающих литераторов, потому каждый вторник и каждую пятницу пропадает там, надеясь узнать секреты мастерства. Оценить результат мне пока не доводилось. Линнея говорит, что Ларс временно ничего в сети не публикует, предпочитая писать в стол и набивать руку перед созданием шедевра, способного перевернуть представление о современной литературе. Как бы там ни было, его упорство и целеустремлённость мне импонируют. Моментами — восхищают.       Здорово, когда у человека есть какое-то увлечение, способное делать его жизнь ярче.       Хотя...       Увлекись я по примеру Ларса сочинением историй, ни отец, ни мама моего увлечения не разделили бы и не поддержали начинание. Сара считает, что писательство — напрасная трата времени, а Юхан не устаёт повторять, что погружение в вымышленные миры — путь самовыражения, граничащего с саморазрушением. Когда ты зацикливаешься на этом, всё остальное перестаёт иметь значение. Писанина затягивает не хуже наркотиков. И разрушает тоже не хуже, если в итоге не получает ни отклика, ни признания, а одно лишь тотальное молчание.       Ларс, рассказывая о своих литературных страданиях, не устаёт повторять, что каждый молчаливый просмотр похож на плевок в его распахнутую душу. Никогда не рассматривал свои, на коленке написанные рассказики с такой позиции. Но, кто знает, может, у меня настолько равнодушное отношение к молчанию посетителей блога потому, что я не ставил сочинительство во главу угла и не засыпал с мыслями о многомиллионных тиражах?       Наш с Элиасом отец зарабатывает на жизнь написанием статей, и мои журналистские подвиги — тоже, в определённой степени, его заслуга. Те статьи мы написали в соавторстве. Я писал основу, отец редактировал черновые исходники, дополняя их и превращая в подходящий для публикации материал.       Сочинять книги он не пытался, но несколько раз жаждал донести до моего сведения истории жизней своих друзей, решивших стать великими литераторами, да так и оставшимися посредственными копирайтерами.       — Сандра, — начинает он, поворачиваясь к нам с Элиасом, когда мы сидим в опустевшей редакции. — Помните Сандру?       — Не особо, — признаётся Элиас.       — Девушка, стажировавшаяся у тебя несколько лет назад, и мечтавшая стать новой Астрид Линдгрен или Туве Янссон, — говорю, разглядывая годами не меняющуюся обстановку редакции.       Элиас смотрит удивлённо, все невысказанные слова на лбу написаны.       Реально помнишь?       Реально. Был повод запомнить. Она угощала нас обоих конфетами и очень любила Муми-троллей.       Целые горсти лакомств в разноцветных фантиках, насыпанные в подставленные ладони, семейство знаменитых сказочных существ на рабочем столе.       А ещё она пыталась развлекать нас, носившихся по редакции и ставивших всё с ног на голову, при помощи чтения сказок собственного сочинения.       Моя память наполнена множеством лиц людей, показавшихся яркими по тем или иным причинам. У Элиаса критерии отбора совсем другие, особенно, когда речь заходит о девушках и женщинах. Замашки ловеласа идут с ним рука об руку едва ли не с самого раннего детства. Я был в глазах папиных сотрудниц очаровательным ребёнком. Элиасу хотелось, чтобы его считали привлекательным молодым человеком. Учитывая тот факт, что на момент пересечения с Сандрой нам было шестнадцать на двоих, и мы выглядели — за исключением разных причёсок — одинаково, можно сделать закономерный вывод. Детьми считали нас обоих.       — Мы пересекались с ней несколько недель назад. Она работает корректором в издательстве, сама больше не пишет. Сейчас она говорит, что её тошнит от букв, и то, что раньше нравилось, теперь вызывает отторжение, — назидательно произносит отец. — Печально, но такое на каждом шагу происходит. Когда ожидание сильно расходится с реальностью, наступает разочарование.       Элиас хмурится, не особо понимая, к чему клонит наш родитель.       Я читаю его послание между строк. И послушно киваю.       Да, папа, я всё понял и принял к сведению.       Нет, папа, я не собираюсь всю оставшуюся жизнь сидеть за ноутбуком, теряясь в мире вымышленных историй, хватаясь за призрачные надежды и лелея надежды на автограф-сессию, устроенную ради встречи читателей со мной в «Barnes & Noble».       Спасибо, что предостерёг от опасности, папа.       Слушая о неудачах Ларса, я каждый раз вспоминаю тот рассказ бывшего корреспондента, а ныне — главного редактора самого авторитетного научно-популярного издания Швеции Юхана Линдберга. И каждый раз останавливаюсь на осознании, что благодарность моя не такая уж наигранная, а вполне реальная.       В наше время, когда писателей стало гораздо больше, чем потенциальных читателей, стать популярным благодаря своим сказкам и сказочкам, не так просто. Наверняка Ларс это понимает и не питает иллюзий. Раз уж у него есть запасной вариант, на случай, если.       Помня о его настойчивости, не сомневаюсь, что он не сдастся после первых провальных попыток. Но добьётся ли однажды успеха? Это никому неизвестно.       Впрочем, какие его годы. Пусть тренируется.       — Что-то случилось? — эхом повторяет Элиас, появляясь из-за спины Ларса и посматривая на меня с подозрением.       Стараюсь остаться спокойным, несмотря ни на что.       — Ничего, — произносит Линнея, бросая соломинку в свой напиток. — Мы наслаждаемся отдыхом после насыщенного рабочего дня. А что?       — Ничего, — в тон ей отзывается Элиас. — Ну, за исключением того, что вы оба выглядите так, словно вас застали за обсуждением какого-то коварного плана по захвату мира. Или...       Он делает выразительную паузу и попеременно смотрит на нас обоих.       Я невозмутимо пью колу. Линнея тоже.       Элиас прикусывает губу, чтобы не засмеяться.       Конечно, близнеца не обмануть. Ему хватает пары секунд, чтобы понять и восстановить картину недавних событий. Магистр дел любовных всегда всё понимает правильно.       — В следующий раз я задержу его и не позволю зайти в кафе до тех пор, пока ты не поцелуешь свою даму сердца, — заговорщицки шепчет Элиас, когда мы, попрощавшись с Нюбергами, выходим на улицу.       В лицо веет холодом. Изо рта вырывается облачко пара.       — Думаешь, этот следующий раз будет? Возможно, сегодня я упустил свой единственный шанс, — хмыкаю я.       Притормозив, оборачиваюсь и машу на прощание рукой.       — Естественно, будет, — говорит Элиас, наблюдая за моими действиями. — Поверь ведущему эксперту. Я никогда не ошибаюсь в подобных вещах.